Я задумался. В его словах была своя, пугающая, но логика. Мир, в который я попал, был жесток и несправедлив по меркам моей прошлой жизни. И мне придётся учиться в нём жить.
— А сейчас, — Фархад прервал мои размышления, — возьми эту вещь в руки.
Он потянулся куда-то под подушки и извлёк небольшой, искусно отделанный сундучок. Откинув крышку, он достал оттуда предмет, который на первый взгляд показался мне просто деревянным шаром. Но приглядевшись, я увидел, что вся его поверхность покрыта тончайшей резьбой.
Фархад протянул мне шар.
— Видишь эти линии, Андрей? — спросил он, указывая пальцем на две симметричные впадины на поверхности, изображающие, как мне показалось, контуры человеческих ладоней. — Вот эти, изображающие кисти рук. Приложи к ним свои ладони. Правильно, вот так.
Я осторожно наложил свои руки на тёплую, гладкую поверхность шара, совместив пальцы с линиями.
И мир взорвался.
Нет, не так. Моё сознание... оно вспыхнуло. Миллионы искр, миллионы образов, звуков, слов, понятий ворвались в мой мозг одновременно, разрывая его на части. Я не успел даже испугаться — просто провалился в ослепительную бездну, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства.
Очнулся я от того, что кто-то мягко, но настойчиво поддерживал мою голову. Открыл глаза. Фархад склонялся надо мной, и его губы шевелились, произнося слова на незнакомом языке.
И я понял каждое.
— Ну как? Как чувствуешь себя, молодой мастер?
— Голова гудит, — признался я. И добавил на их языке, смакуя новые, но такие знакомые звуки: — Но я вас понимаю.
Каждое слово, каждый звук обрёл смысл. Я не просто понял — я знал этот язык как свой родной. Знал, как будто говорил на нём всю жизнь. Грамматика, слова, идиомы — всё это было теперь частью меня, вплавленное в сознание той ослепительной вспышкой.
Я хотел спросить, откуда взялся этот артефакт, сколько он стоит, можно ли его использовать для других языков, но голова гудела сильнее, и я решил оставить вопросы на потом.
Фархад расплылся в довольной улыбке.
— Это пройдёт. Скоро ты и не вспомнишь, что когда-то не знал нашего языка. А теперь, — он похлопал меня по плечу, — отдыхай. Завтра важный день.
Я откинулся на подушки, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение. Гул в голове постепенно стихал, уступая место усталости и какому-то странному, новому ощущению — будто мир вокруг стал чуточку понятнее, чуточку ближе.
Я знал язык. Теперь я действительно был здесь своим.
— А теперь сойди с ковра, — мягко, но настойчиво попросил меня Фархад. — Мне надо лететь, у меня ещё есть дела. А ты чувствуй себя здесь как дома.
— Хорошо, — только и смог выдавить из себя.
Я шагнул с ковра на каменные плиты террасы. Фархад одобрительно кивнул, мысленно отдал команду, и ковёр плавно вылетел из-под навеса. Несколько мгновений он парил надо мной, заслоняя вечернее солнце, а затем медленно, величественно поплыл в сторону центра столицы, туда, где уже зажигались первые огни.
Я смотрел ему вслед, пока пёстрое пятно не растворилось в золотистой дымке заката.
И только тогда я почувствовал, как наваливается усталость. День выдался тот ещё.
Из дверей появились двое слуг. Они несли свёрнутый ковёр, такой же, как у Фархада, только попроще, без золотого шитья. Быстро и сноровисто они расстелили его под навесом, расправив края, и разложили на нём подушки — ровно так, как я только что видел у Фархада.
— Молодой господин не желает ли поужинать? — вежливо осведомился один из них на том самом языке, который теперь был моим.
А действительно, почему бы и нет? Я только сейчас понял, что сильно проголодался.
— С удовольствием, — ответил я, и слуги, поклонившись, бесшумно удалились.
Я устроился на подушках, подложив их под спину и бока, стараясь принять максимально расслабленную позу. Получалось пока не очень, но я учился.
Через некоторое время слуги вернулись. Сначала внесли низенький столик из тёмного полированного дерева с затейливой резьбой по краям и поставили его прямо передо мной на ковёр. А затем на столе начали появляться блюда.