Дальше идти было нельзя, если я не хотел нахлебаться. Но я умею плавать.
Я слегка оттолкнулся ногами от дна, выравнивая тело, и лёгкими, размеренными движениями рук поплыл к дальней стороне. Вода приятно обтекала тело, смывая остатки сна и даря невероятное ощущение свободы.
Доплыв до противоположного края, я коснулся руками гладкого гранита и решил проверить глубину. Просто опустился на дно, вытянув руки вверх. Пальцы рук остались на поверхности — не так уж и глубоко, метра два с половиной, может, чуть меньше.
Но память из прошлой жизни, где я отчётливо усвоил, что с водой шутки плохи, заставила меня быть осторожным. Я оттолкнулся от дна, всплыл и, развернувшись, поплыл обратно. Хотя с этой стороны тоже была лесенка, мне хотелось ещё немного проплыть, насладиться плаваньем.
Вот мои ноги коснулись пологого дна. Я выпрямился и, чувствуя приятную усталость в мышцах, вскарабкался по медной лесенке обратно.
Слуга тут же услужливо подал мне большое, пушистое полотенце. Я насухо вытерся, быстро оделся и последовал за ним наверх, на террасу второго этажа.
Глава 4
4
Утро встретило меня уже знакомым видом — навес, подушки, ковёр, лёгкий ветерок. Я устроился поудобнее, и слуга, склонившись в почтительном поклоне, спросил:
— Что молодой господин желает на завтрак?
Задумался. Воспоминания о замке барона, о Милане с её неизменной яичницей, нахлынули тёплой волной.
— Знаешь, — сказал я, — сделай, пожалуйста, яичницу-глазунью из двух яиц. А к ней... — я прищурился, вспоминая вчерашний ужин, — тот самый кебаб, что был вчера. Очень уж он хорош. И, конечно, чайничек хорошего чёрного чая.
— Будет исполнено, молодой господин, — слуга поклонился и исчез.
Ждать пришлось недолго. Вскоре на низеньком столике, стоящем прямо на ковре, появилась фарфоровая тарелка с идеальной яичницей — два желтка, как два солнышка, в обрамлении подрумяненного белка. Рядом, на такой же изящной тарелке, лежал свежеприготовленный кебаб — с хрустящей корочкой, источающий умопомрачительный аромат пряностей. Слуга тут же наполнил пиалу ароматным чёрным чаем.
Принялся за завтрак.
Яичница была великолепна — именно такая, как я любил. Кебаб оказался ничуть не хуже вчерашнего — сочный, нежный, с идеальным балансом специй. С удовольствием съел всё до последней крошки, запивая обжигающим, терпким чаем.
Краем глаза я уловил знакомое движение в небе. Тот самый ковёр-самолёт, на котором вчера улетел Фархад, снова появился на горизонте и плавно приближался к террасе. На нём, как всегда, возлежал мой новый покровитель.
Заметив, что я обратил на него внимание, Фархад приветственно помахал рукой. Я ответил тем же и поспешно поднялся с подушек — встречать уважаемого гостя сидя было бы верхом невежества.
Ковёр мягко опустился на плиты террасы. Фархад, в своём великолепном халате и белоснежном тюрбане, грациозно поднялся и шагнул ко мне, распахнув руки для приветствия.
— Мир тебе, молодой мастер Андрей! Да будет утро твоё благословенным, а день — удачливым! — произнёс он с восточной витиеватостью, сверкая глазами.
— И вам мир, уважаемый Фархад, — ответил я, принимая его приветствие. — Не желаете ли разделить со мной трапезу? Завтрак, правда, скромный, но...
— О, благодарствую, — Фархад мягко, но решительно покачал головой, приложив руку к сердцу. — Я уже вкусил утреннюю пищу. А ты, я вижу, закончил?
— Да, — кивнул я.
— Тогда, — Фархад чуть понизил голос, но в нём зазвучали настойчивые нотки, — предлагаю проследовать на испытание. Время не ждёт.
— С радостью, — выпалил я, чувствуя, как внутри загорается азарт.
Мы перешли на его ковёр, утонув в мягких, роскошных подушках. Фархад мысленно отдал команду, и ковёр плавно, почти невесомо, взмыл в воздух. Мы полетели... в противоположную от центра столицы сторону.
Я не сводил глаз с проплывающего под нами города. Утренний Багдашар был прекрасен — розовые и золотистые крыши, зелень садов. Люди внизу казались муравьями, деловито снующими по своим делам. Вдалеке блестело море, усеянное белыми точками кораблей.