Ковёр начал медленно подниматься выше. Сначала он проплыл над крышей дома, заслонив на мгновение солнце, а затем, набрав высоту, плавно развернулся и взял курс на центр города.
Я с интересом смотрел, как он удаляется. Сначала ещё можно было разглядеть фигуру Фархада, возлежащего на подушках, потом ковёр превратился в маленькое пёстрое пятнышко, а затем и вовсе исчез в мареве горячего воздуха.
Я остался один.
Терраса была небольшой, но уютной. Каменные плиты, резные перила, за которыми открывался вид на окрестные крыши и зелень садов. Я прошёлся по ней, разминая ноги после долгого сидения на подушках, и вдруг заметил в углу, у самой стены дома, изящную винтовую лестницу, уходящую вниз.
Любопытство взяло верх. Я подошёл к лестнице, потрогал перила — тёплое, нагретое солнцем дерево, искусно вырезанное, с восточными узорами — и начал спускаться.
Ступеньки привели меня в небольшой внутренний дворик, вымощенный всё тем же светлым камнем. В центре его журчал крошечный фонтанчик — тонкая струйка воды стекала по каменным чашам, наполняя воздух прохладой и лёгким, успокаивающим звуком.
А за двориком открывался сад.
Небольшой, но ухоженный до такой степени, что казался нарисованным. Ровно подстриженная ярко-зелёная трава, как газон на стадионе в моём мире. Вдоль дорожек, посыпанных мелким белым камнем, росли кусты, подстриженные в форме идеальных шаров и конусов. Чуть дальше, в тени, расположились плодовые деревья — я узнал гранаты с их красно-оранжевыми цветами, инжир с широкими резными листьями и ещё какие-то, незнакомые мне, усыпанные мелкими жёлтыми плодами.
Воздух здесь был совсем другим — густым, сладким, пропитанным ароматами цветов и нагретой на солнце листвы.
Я побрёл по дорожке, вдыхая этот райский запах и ощущая, как жара становится всё ощутимее. Солнце здесь, в Шамсахаре, пекло совсем не так, как в Империи. Оно было каким-то... плотным, что ли. Тяжёлым.
Взгляд упал на одно из деревьев — раскидистый гранат с густой кроной, отбрасывающей большую, спасительную тень. Под ним стояла удобная скамейка, сколоченная из широких, гладко отшлифованных досок, с небольшой спинкой.
Я подошёл к ней. Снял с плеча свою личную пространственную сумку, положил её рядом. Потом стянул мантию, бережно расправил и сложил на скамейку, рядом с сумкой. Сам присел, откинулся на спинку и вытянул ноги.
Тишина. Только журчит фонтан во дворике, где-то вдалеке щебечут птицы, да ветерок шелестит листвой граната.
Я глубоко вздохнул, впуская в себя ароматы сада, и почувствовал, как напряжение последних недель, месяцев — всей этой безумной гонки — потихоньку отпускает меня, тает в тёплом воздухе Шамсахара.
Фархад ибн-Аббас аль-Наджи ступил под своды дворца, и привычная тяжесть каменной громады накрыла его с головой. Здесь, в этой цитадели власти, даже он, ближайший соратник и опора трона, был лишь пешеходом. Никаких ковров-самолётов, никаких порталов — монументальное сооружение, возведённое ещё прадедом нынешнего Повелителя, было пронизано древней магией, блокирующей любые попытки перемещения, кроме как на своих двоих.
Коридоры сменялись переходами, переходы — анфиладами залов, где стража в парадных доспехах замирала при его приближении, провожая почтительными взглядами. Наконец он оказался перед неприметной дверью, что вела в личные покои. У двери, сложив руки на животе, стоял привратник — старик с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, острыми, как у ястреба. Он узнал Фархада мгновенно и без подобострастия, но с глубоким уважением поклонился.
— Да продлятся дни Повелителя, — тихо произнёс Фархад, останавливаясь.
Привратник кивнул, бесшумно приоткрыл малую дверь и скользнул внутрь, словно тень. Фархад ждал, разглядывая затейливую резьбу на дверных панелях — каждая линия здесь имела значение, каждый узор был частью древнего защитного заклинания.
Дверь приоткрылась снова, и привратник, выскользнув наружу, едва заметно кивнул:
— Повелитель примет тебя, уважаемый.
Фархад перешагнул порог.
Приёмный покой встретил его полумраком и прохладой. Шёлковые ткани на окнах приглушали дневной свет, делая его мягким, рассеянным. Посреди комнаты, на невысоком возвышении, устланном изящными расшитыми подушками, сидел Повелитель.