И тут меня осенила идея. Не то чтобы хулиганская, но... почему бы и нет?
Мысленно влил пропущенную через себя силу в перстень на большом пальце левой руки.
Время застыло.
Тишина обрушилась на меня, оглушительная после многоголосого базарного гама. Люди замерли в самых нелепых позах — кто-то с поднятой для торга рукой, кто-то с открытым ртом, торговец застыл, протягивая покупателю спелый гранат, а покупатель уже тянул монету. Мальчишка-разносчик замер на бегу, поднос с лепёшками так и остался висеть в воздухе.
Я улыбнулся и неторопливо пошёл сквозь застывшую толпу, просто обходя препятствия. Никто не толкался, никто не мешал — идеальная прогулка.
Проходя мимо открытой лавки с фруктами, не удержался. Протянул руку, взял персик — крупный, бархатистый, с румяным бочком — и надкусил. Сладкий сок брызнул на язык, аромат заполнил рот. Объедение.
«Не пойман — не вор, — подумал я с усмешкой. — Да и не украл, а так... чисто попробовал. На один укус».
Доел персик, выбросил косточку в ближайшую корзину и зашагал дальше. И тут фантазия разыгралась не на шутку. Представил, что если бы не сложилось с Шамсахаром, если бы меня не взял на службу уважаемый Фархад... Рано или поздно я бы всё равно добрался до этого артефакта, до этого перстня. И кто знает — может, стал бы самым успешным вором Шамсахара, грозой Багдашара, неуловимым призраком, что крадёт лучшее прямо из-под носа богатых купцов.
Улыбнувшись своим мыслям, я двинулся дальше.
Я обошёл практически весь базарный район, запоминал, впитывал, отмечал. А потом деактивировал артефакт, останавливающий время, и свернул на более тихую улицу, прикидывая в уме, что она должна вести на окраину города. Так и оказалось.
Примерно через километр пути здания стали проще — одно-двухэтажные, без изысков, кое-где с облупившейся краской. Люди одевались беднее, да и сам воздух здесь был другим — не таким пряным, как в центре, а скорее пыльным, с примесью дыма из дешёвых очагов.
И что удивительно — на улице стало попадаться намного больше детей.
Они играли прямо на дороге, не обращая внимания на редких прохожих. Вот компания мальчишек лет семи-восьми азартно катала по пыли деревянные шары, пытаясь попасть ими в лунки, вырытые прямо в земле. Чуть поодаль девочки лет десяти прыгали через верёвку, распевая какую-то незамысловатую песенку. Самые маленькие, лет пяти, возились в пыли с самодельными куклами из тряпок и соломы.
Остановился на мгновение, наблюдая за этой беззаботной картиной. Детство — оно везде одинаково.
Но едва меня заметили, всё изменилось.
Взрослые, сидевшие у порогов домов, вскакивали, низко кланялись, отводили детей в стороны. Матери хватали малышей за руки и оттаскивали с дороги, отцы почтительно склоняли головы. В глазах многих я читал не просто уважение — настоящий страх.
Мои дорогие одежды, богато украшенная сабля, сам вид важного господина — всё это работало безотказно. Для этих людей я был представителем той самой власти, которой они боялись и перед которой преклонялись.
Мне стало не по себе. Я ускорил шаг, стараясь не смотреть по сторонам.
Ноги снова начали ныть, усталость навалилась тяжёлым грузом. Пора было возвращаться.
Отошёл в сторону, за угол какого-то склада, убедился, что рядом никого нет, и открыл портал прямо на свою террасу.
Шаг — и я дома.
С облегчением опустился на мягкие подушки под навесом. Прогулка удалась, но ноги требовали отдыха. Мозоли напоминали о себе жжением, но это была приятная усталость — усталость от хорошо проведённого дня.
Прикрыл глаза. Город становился понятнее, ближе, роднее. Ещё немного — и я буду знать его как свои пять пальцев.
Моё появление на террасе не осталось незамеченным. Едва я опустился на подушки и стащил надоевшие туфли, как тут же появился Карим.
— Молодой господин, — слуга почтительно поклонился, — не желаете ли отобедать? Время уже близится к полудню.
Я прислушался к себе. Желудок тут же отозвался урчанием — прогулка выдалась та ещё, сил потрачено много.
— Желаю, Карим, — ответил я, устраиваясь поудобнее. — Очень даже желаю.
Слуга понимающе улыбнулся и исчез.
Вскоре Карим вернулся. На низком столике одно за другим стали появляться блюда. Сначала — глубокая фарфоровая миска с дымящимся супом. Густой, наваристый, с крупными кусками баранины, нутом и тонкими ломтиками моркови. Аромат зиры и кориандра щекотал ноздри, заставляя желудок нетерпеливо сжиматься.
Отдельно, на маленьких тарелочках, Карим расставил закуски: оливки, маринованные с травами, несколько ломтиков острого сыра, пиалу с ярко-красным соусом из толчёного перца и кинзы. И, конечно, свежие лепёшки.