— Андар... Короткий Путь, — прошептал он, глядя в лицо своему господину.
Шахиншах Джалаладдин кивнул, но тут же поправил:
— Смелый герой, Короткий Путь. Так звучало имя в переводе с древнего языка. — Он выдержал паузу и добавил почти небрежно: — Согласись, Фархад, достойное имя для благородного мага. Злодея таким именем не назвали бы.
Фархад молчал. Он не мог для себя объяснить такое совпадение. Не мог. Слова Повелителя звучали как намёк. Как очень прозрачный намёк.
— Можешь идти, Фархад, — голос Повелителя вернул его в реальность. — Ты устал. Завтра будет новый день.
Фархад поклонился. Низко, как всегда. Но в этом поклоне было что-то ещё. Он вышел из приёмного зала, и тяжёлые двери закрылись за его спиной с глухим стуком.
Он медленно шёл по коридорам дворца, но мысли его были далеко. В юности. В школе, где старый Кайс ибн-Садик, сгорбленный, с белой бородой до пояса, водил узловатым пальцем по картам древнего Шамсаршахра, отмечая города и оазисы, которые давно поглотила пустыня.
Фархад закрыл глаза, и воспоминание нахлынуло, как волна.
— Аждабанд, ученики, — голос учителя был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что в классе, где обычно стоял гул, воцарялась мёртвая тишина. — Это имя известно каждому. Имя, которое произносят с проклятием даже сейчас, спустя века. Но знаете ли вы, кем был Аждабанд на самом деле?
Молодой Фархад сидел за второй партой и ловил каждое слово.
— Он был величайшим злодеем эпохи Великой войны, — продолжал Кайс, и в его голосе звучало странное восхищение. — Но не потому, что был безумцем. Нет. Он был коварен. Расчётлив. И — самое страшное — он владел несколькими стихиями одновременно.
Учитель обвёл взглядом притихших учеников.
— Пространство и время. Аждабанд мог управлять ими, как простой человек управляет своими руками. Он останавливал время и проходил сквозь стены. Он открывал порталы там, где их не ждали, и появлялся в самом сердце вражеских лагерей. Он в одиночку расправлялся с отрядами воинов Правителя и наместников. Лучшие маги государства не могли ему противостоять.
Кайс подошёл к карте, висящей на стене, и указал на несколько отмеченных точек.
— Появление Аждабанда в городе или в оазисе повергало жителей в ужас. Люди бежали, прятались, покидали свои дома. Они знали — если он пришёл, значит, никто не сможет их защитить. Он был не просто сильным. Он был неуловимым. Непредсказуемым. Непобедимым.
Учитель замолчал, и в этой тишине молодой Фархад услышал своё собственное дыхание.
— Но как он погиб? — спросил кто-то с задней парты.
Кайс повернулся, и на его лице появилась странная улыбка.
— Никто не знает. Он исчез так же внезапно, как и появился. Одни говорят — его погубила собственная магия. Другие — что он ушёл в Великую пустыню и сгинул там. Третьи шепчут, что он жив до сих пор и ждёт своего часа.
Он снова обвёл взглядом класс.
— Но одно известно точно: имя Аждабанда стало нарицательным. Символом абсолютного зла. И пусть это будет вам уроком, дети. Великая сила без великой души превращает человека в чудовище.
Воспоминание растаяло. Фархад стоял посреди коридора, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Тогда, в юности, он считал, что Аждабанд — это монстр в человеческом обличье. Он радовался, что это зло исчезло с лица земли, что никто больше не произносит это имя с ужасом. Учитель говорил о нём с восхищением, но Фархад этого восхищения не понимал. И не принимал.
Теперь он задумался.
Он вспомнил пустыню. Вспомнил, как тринадцать тварей в песчаных накидках шли на столицу.
И вспомнил, как потом, когда всё закончилось, увидел за своей спиной молодого мага с окровавленной саблей.
Фархад вышел из дворца. Ночной воздух обдал его свежестью. Он шагнул на ковёр, устроился на подушках, отдал мысленную команду.
Ковёр плавно поднялся в небо. Внизу, в тёплом свечении ночных огней, раскинулась столица Шамсахара. Прекрасная. Живая. Беззащитная.
— Что же ты такое, Короткий Путь? — спросил он сам себя. — Кто ты на самом деле?
Кабинет начальника Департамента надзора за соблюдением сословных устоев был образцом имперской бюрократической мощи. Тяжёлые дубовые панели, покрытые тёмным лаком, уходили вверх, к лепному потолку, где затейливые гипсовые розетки обрамляли массивные бронзовые светильники. Высокие стрельчатые окна, забранные частым переплётом с мелкой ромбовидной ячеёй, пропускали скудный утренний свет, который ложился на пол длинными косыми прямоугольниками. И портрет Императора во весь рост на торцевой стене — в парадном облачении, с державой и скипетром, с холодным, всевидящим взглядом, устремлённым прямо на входящего — всё здесь давило, внушая мысль о незыблемости порядка, о неотвратимости кары для тех, кто посмеет этот порядок нарушить.