Он встал, собираясь уходить.
– Эй, мужик, подожди! Я ведь знаю, что ты что-то выяснил.
Гибсон передал Тейту оставшуюся у него провизию: бутылку с водой, шоколадный батончик и яблоко.
– Я ничего не сделал! – сказал Тейт. – Ты же знаешь это.
Гибсон повернулся и пошел к выходу.
«Ничего – чертовски многозначное слово», – подумал он.
Глава 27
Увидев их, офицер полиции Патрисия М. Дэниелс не слишком обрадовалась. Она окинула Дженн и Хендрикса взглядом с ног до головы и снова замолотила по клавиатуре.
– Обычно подобные вещи мы делаем только по письменным запросам. Вы в курсе? – объяснила офицер, не глядя на них. – К закону о конфиденциальности мы относимся очень серьезно. Очень. У нас есть сайт в Интернете, где обычные люди, вроде вас, могут разместить свой запрос в режиме онлайн.
– Мы понимаем.
– Существует порядок, понимаете? У меня люди в очереди, – продолжала Патрисия. – У меня тут куча запросов. И я говорила об этом мистеру Абэ. Говорила! Но ваш мистер Абэ желает получить все прямо сегодня. И как можно скорее. Он такой важный… Для него ничего не значит существование порядка. И я ему прямо так и сказала. Но он позвонил Фрэнку! – Она махнула за спину, в сторону кабинета шерифа. – И тот через пять минут прилетел ко мне, приказал бросить все и обслужить вас.
– Мы это очень ценим, – сказала Дженн.
Хендрикс безучастно посмотрел в окно.
– Обслужить и оказать помощь, – сказала Патрисия.
Архив департамента находился на первом этаже, а ее рабочий стол располагался на втором.
– Они хотели отправить меня вниз со всеми бумагами, но там столько пыли от бумаг! И собака не выдержит. Я так и сказала Фрэнку! Сказала, пусть он сам попробует там посидеть, и посмотрим, как это понравится его астме.
С этими словами Патрисия выудила из выдвижного ящика стола связку ключей и наконец отлепилась от своего стула. Она оказалась не выше пяти футов росту, а телосложением напоминала русскую матрешку – широкая в бедрах и сужающаяся к плечам. Затем офицер нацепила пояс и направилась на первый этаж медленной ковыляющей походкой.
В помещении архива рядами стояли металлические стеллажи, уставленные коробками с прикрепленными на них бирками. Насчет пыли Патрисия не преувеличивала: она толстым слоем покрывала все поверхности. В помещении царил полумрак, и люминесцентные лампы, тоже покрытые толстым слоем пыли, света добавляли мало.
Патрисия между тем объяснила, что вся информация за последние пять лет хранится у них в электронном виде. Планируется перевести в цифровой формат и остальные бумаги, но округ не выделяет средств для найма дополнительных служащих, чтобы провести эту работу. Затем она открыла ключом массивную металлическую дверь и пропустила Дженн и Хендрикса в боковой придел. У нее имелся листок бумаги с информацией по хранилищу, и женщина, чтобы не запутаться в лабиринте стеллажей, пользовалась им, как картой сокровищ. Надо признать, Патрисия хорошо знала свою работу. Все дела были сложены в коробках и снабжены соответствующими подписями, поэтому поиски нужных документов не отняли много времени.
Хендрикс не удержался от комплимента:
– Я двадцать лет работал в Департаменте полиции Лос-Анджелеса. Это лучшее хранилище, которое я когда-либо видел.
Патрисия даже засветилась от удовольствия.
– Спасибо. Почему же вы не сказали мне, что были полицейскими?
– Только я. Дженн работала на ЦРУ, – уточнил он.
– ЦРУ? Ого! Не будем ее задерживать, – Патрисия локтем подтолкнула Хендрикса.
– Право, мы очень благодарны вам за помощь, – сказал Хендрикс.
– Да поверьте, я счастлива вам помочь. Я просто разозлилась, потому что когда ваш мистер Абэ позвонил в первый раз, я услышала слово «самоубийство». Подумала, что он имеет в виду самоубийство Фюрст. А мне дела по недавним происшествиям иногда передают только на следующий год, а то и позже.
– Фюрст? – переспросил Хендрикс.
– Эвелин Фюрст, – подтвердила Патрисия, но, заметив, что собеседнику все еще непонятно, о ком речь, добавила: – Доктор Эвелин Фюрст.
– Извините, мы по другому делу, – сказала Дженн.
– Эвелин Фюрст, декан медицинского факультета университета в Питтсбурге, – попыталась напомнить Патрисия и снова потерпела неудачу. – Знаете, это была настоящая сенсация. Она жила тут и работала. Настоящая трагедия. Она была прекрасной женщиной. Делала много добра. Поэтому, когда я услышала слово «самоубийство», то подумала, что вы – репортеры и собираетесь вывернуть наизнанку все, что с ней произошло. Вы меня об этом не спрашивали, но, по моему глубокому убеждению, у нас свободная страна, и каждый имеет право распоряжаться собственной жизнью.