— Мы потерпим, — отозвалась черно-белая Марта, — хотя объяснения ваши, Пастух, зашли уже в ту совсем непрактичную область, с которой мы вряд ли когда-то столкнемся в наших скудоумных коровьих мозгах.
— Кто знает, — ответил Пастух, — непредсказуемость есть и на плоскости: вдруг случай тебя сведет с одним из подобных быков — они не лишены всех полноценных бычьих достоинств и посещают воловню, — и вот будет случай выказать свое понимание происходящему в голове этого существа; коровий ум, как я уже говорил, быки ни во что не ставят, но понимание коровой их внутренней сути ценят выше всего. — И он продолжил, обращаясь уже к Елене: — Итак, быкам этим приходится тяжело, поскольку начинают они размышлять буквально с нуля, то есть с пустоты своего первородного разума, не засоренного, как у потусторонних теней, взявшихся за подобное созерцание, мусором проекционного мышления: сравнениями, ассоциациями, изгибистыми ходами и, главное, символическим языком, который на стыке созвучий порождает якобы неоспоримые истины, логичность которых сводится к одному — к множеству толкований любого предмета. Реальное же созерцание — безмолвно и не логично, начинается с пустоты и быстро доходит до великого осознания непознаваемости неразделенного нечто, после чего в своем топтательном созерцании, Елена, если говорить приблизительно и мертворожденным звучанием, быки осмысляют первичность первичного, а также вторичность первичного, а также первичность вторичного и, конечно, вторичность вторичного, которая может быть и первичной…
— Мне, Пастух, — тут же сказала Елена, — почему-то сдается, что это слишком абстрактно и отдает даже какой-то романтикой, действительно сказками — словом, похоже на то, как если бы размышлять о возможности существования в воде еще какой-то воды, в своде — еще какого-то свода, в зеркале — зеркала…
— Последним, кстати, Елена, — заметил Пастух, — озадачиваются те потусторонние призраки, которым созерцание как таковое тоже не чуждо и которые в иллюзорной воде, сами не понимая того, угадывают воду нашей великой Божественной плоскости, в так называемом небосводе — купол нашего свода, а за зеркалом — то самое зеркало, в которое вы смотрелись на пятом столбе… Что же касается духа романтики, исходящего, как тебе кажется, от смысла вытоптанных тропинок, то скажу тебе так: если когда-нибудь, по случайности, тебе удастся понюхать мочу этих глубокомыслящих бычьих особей, истощенных истинным созерцанием, то ты сразу поймешь, что романтикой тут и близко не отдает, — запах этой мочи настолько реален и резок, что заставляет любую, самую легкомысленную корову задуматься о реальном положении вещей так быстро, глубоко и пронзительно, что она может тут же сойти с ума и потеряться в пространстве. В итоге — Главный отстойник, если не Загон для сумасшедшей скотины! Правда, запах этот не действует в такой степени на телок первого круга, поскольку задумываться о великом смысле всего так глубоко, как коровы, они еще не способны.
— Я, Пастух, — сказала Елена, — приблизительно поняла, где уже занято, а где свободно для продвижения нового мышления, так что я, став коровой, не буду нюхать мочу этих быков, чтобы не сойти с ума, размышлять о первичности и вторичности, и тем более о том — о чем размышляют мертворожденные тени в потустороннем нигде, то есть о воде в воде, свода в своде, зеркала в зеркале, но я хочу думать о происхождении всего существующего, поскольку, мне кажется, об этом никто и не думает, и мне интересно узнать, не выделил ли Хозяин мне в прошлом, к которому я иду, отдельную узкоколейку, по которой я смогла бы ходить одна и думать об этом?..
— Тебе, Елена, в твоем прошлом, на двадцать шестом столбе твоего четвертого круга, будет выделено отдельное стойло, поскольку ты, созерцая, разродишься еще и несколькими телятами, и все это вместе ляжет непосильным трудом на твои слабые коровьи плечи… Правда, молоко твое, как и у всех мудрствующих коров, таких, к примеру, как у художниц с Большой дороги, будет никуда не годно, то есть молоком твоим не будут пополнять великий эфир и кормить телят, но будут сливать его на плантации табака, а также под красные, голубые и оранжевые цветы, которые идут на изготовление венков для избранных сущностей. Так что в стойле этом ты и будешь в одиночестве созерцать — правда, ограничиваясь возможностями ума коровы, — о происхождении же всего существующего будет думать твоя проекция, которая в вопросе этом будет учитывать существование не только земли и неба, но также и великого свода и плоскости, которым проекционный мир более всего обязан своим изначальным происхождением. Решая этот неразрешимый вопрос, проекция твоя приблизится к другому вопросу, который, правда, так и не сможет озвучить в силу вторичности своего иллюзорного мышления, а также малых возможностей — по сравнению с мычанием — проекционного-условного языка. Вопрос этот, который я обозначил другим, даже для плоскости уникален, поскольку смыслом своим простирается до недосягаемых сфер и превышает возможности обычного созерцания, рассматривая: происхождение происхождения… Но размышлять об этом разумно дано только одной сущности в стаде, быку по имени Иллюзор — узаконенному одинокому страннику двух плоскостей… Сейчас же — движемся в глубь долины!