— И все же, Пастух, — сказала Джума, — Фигули́на получила что-то вроде трусов, но я не завидую, только вот как же, Пастух, она облагораживает поверхность?
— Ну, — ответил Пастух, — мы, Пастухи, помогаем ей снять одеяние, отворачиваемся или даже отходим, после чего она и совершает свой естественный акт, всякий раз кажущийся ей действием, выходящим за рамки приличия. Можно только предположить, как ведет себя ее потусторонняя тень, занимаясь в иллюзии тем же самым. Наверное, закрывает глаза и обзывает себя скотиной.
— Я бы сказала, Пастух, — неожиданно вмешалась Роза, — что вы в рассказах своих уделяете очень много внимания облагораживанию поверхности, то есть буквально Божественному навозу, причем даже здесь, в этой прекрасной долине, где все окружающее располагает к чему-то возвышенному, предположим к скотской поэзии, а не к мыслям о той обыденной жизни скотины, которая, как понятно, состоит из привычных обязанностей и насущных потребностей. Я, Пастух, имею в виду, как здесь много вкусной травы и прекрасных цветов, божьих коровок, разных деревьев и интересных существ, украшающих этот мир!.. Жаль, что я не поэт и не способна облечь в какую-то форму те сентиментальные чувства, которые охватывают меня здесь, а вы — «навоз»!.. Конечно, субстанция эта первостепенна для плоскости, и обладает еще более Божественным запахом, чем наши бесполезные струи, но все же воспеть ее поэтически невозможно, и постоянно помнить о ней тоже не хочется, это попросту скучно.