— Но не произойдет ли того, — жалобно спросила Танька-красава, — что это самое «Му» совершенно уйдет в песок, а мысли о спаривании развеются до такой степени, что к моменту готовности моей стати к общению с быками я окажусь холодна как рыба и никакому быку не буду нужна?
— Если такое произойдет, — невозмутимо ответил верблюд, — не отчаивайся, я обращусь к своему отражению, к Ибн Сине, и он передаст мне из ниоткуда, через какого-нибудь Пастуха, «воробьиный язык» либо очищенные орехи, а также на плоскости, как и в иллюзии, произрастает кое-где красный гулявник — это все не лекарства, но средства, они восстановят, в случае чего, угасшее «Му», о котором ты так печешься, снова до необходимой горячности. Итак, ложись на песок, и приступим.
Танька-красава покорно легла, а верблюд и две телки, как могли работая ногами и мордами, завалили ее тонким слоем песка, оставив свободной голову с торчащей на ухе прищепкой, которая то и дело подергивалась.
— Чувствуешь ли ты себя, телка, в этом песке как рыба в воде? — задал вопрос верблюд.
— Чувствую, — покорно ответила Танька-красава.
— Ну, что же, — продолжил верблюд, поуютнее устраивая свое мохнатое тело в песке, в непосредственной близости от зарытой коровы, — тогда перейдем к разговорам на отвлеченные темы. Проекционный язык, словоблудием своим путающий все Божественные понятия, для нашей беседы не подойдет, и поэтому я перехожу на верблюжий, чтобы точно выразить то основное, что хотел бы тебе сказать. Но опять же верблюжья речь будет тебе совсем непонятна, и поэтому я лучше спою — песни, на каком бы языке они ни были спеты, отражаются в сердце любой скотины, объединяя всех особей нашего великого стада в понимании всеобщего порядка вещей, установленного великим Создателем и непостижимым Намерением. Вот, слушай…
При первых же звуках верблюжьего пения Джума и Елена вздрогнули от испуга и пустили такие напорные струи, что песок от них зашипел, а у Таньки-красавы ухо с прищепкой задергалось как будто от тика, и все потому, что поющий голос верблюда представлял собою, оказывается, дикую смесь утробного рева быка, блеяние озлобленного чем-то козла, ржания безумной кобылы, мчащейся не зная куда, и, ко всему, мычания коровы, которую срочно требуется доить. Мало того, один и тот же короткий мотив повторился раз двадцать, навязывая телкам какую-то сложную мысль, которую они из уважения к Нару старались уловить своими сердцами, после чего, закончив эту однообразную верблюжью песнь, Нар дважды прокашлялся, смачно харкнул в сторону пустыни и задал Таньке-красаве вопрос:
— Думала ли ты, телка, сейчас об отвлеченных вещах, не связанных с «Му»?
— Я, — призналась Танька-красава, — не думала вообще ни о чем… — И тактично прибавила: — Я наслаждалась твоей неповторимой пустынной песней…
— Это уже хорошо, — сделал вывод верблюд. — Продолжим лечение!
Пропев песнь вторую, в звучание которой добавился еще хрип какого-то существа, удушаемого, возможно, ошейником или чем-то подобным, и повторив один и тот же мотив тоже раз двадцать, верблюд снова плюнул в пустыню и снова задал вопрос:
— Ну а теперь, телка, теперь что было в твоей голове?
— Теперь, — призналась Танька-красава, — у меня пошли абстрактные мысли о движении к чему-то великому, правда, не знаю к чему…
— Прекрасно! — обрадовался верблюд. — Думаю, что к мотиву о караване, подошедшем к колодцу в пустыне, ты полностью абстрагируешься от своего «Му» и хоть частично постигнешь это неизвестное пока что тебе и великое…
— Скажи, уважаемый Нар, а о чем был первый мотив, повторившийся так много раз? — спросила Джума.
— Эта песня была о подготовке к началу пути, — ответил верблюд.
— А вторая, только что спетая?
— Это было о самом начале пути.
— Скажи, уважаемый Нар, а о чем будет третья песня? — спросила Джума.
— Третья будет о продолжении пути, — невозмутимо ответил верблюд.
— Скажи, а до колодца еще далеко? — поинтересовалась Джума.
— Еще как минимум двадцать четыре песни, — ответил верблюд, и Танька-красава, услышав этот ответ, всей головой своей ушла в песок так, что над поверхностью осталась только прищепка.