Но тут отозвался сам Пастух, который сказал, что напиток этот, насколько он может судить по звучанию, имеет происхождение небесное, а сведения из области неба не могут быть несуществующим искаженным, поскольку небесная плоскость реальна, и все, что связано с ней — принадлежащее ей, а также исходящее из нее — реально, и любая корова может удерживать это в своей голове, поскольку помрачения скотских мозгов от такой информации не наступит, добавив, что, наверное, пастух Николай с удовольствием выпил бы эту горящую в небе смесь, удостоверившись лишний раз в существовании Божественного…
После этого замечания коровы расслабились, сбавили быстрый темп, взятый было вначале от строгости Пастуховского окрика, стали передвигаться вольнее, развалив несколько строй и став похожими уже не на гурт, спешащий куда-то, но на обычное стадо, спокойно бредущее к водопою или на очередное место пастьбы, причем поступь коров превратилась в какую-то смесь непонятно каких движущихся существ, которыми, видимо, повоображали себя коровы, а Горчица, Буянка, Копейка, Ромашка и Стрекоза неожиданно вдруг вообще поскакали вперед, и Пастух сделал вывод, что «все пятеро, очевидно, вообразили себя кобылицами, бегущими по ковыльным степям…»
Светло-рыжая Сонька, между тем, двигалась совершенно обычно, почему-то, правда, насупившись, и в какой-то момент стала делать согуртницам замечания:
— Ты, Кувшинка, идешь не как гордый, высокомерный верблюд, которые ходят степенно раскачиваясь, а как хромая коза… А ты, Куролеска, движешься не как бык Искандер, исполненный собственного достоинства, а как упертый баран, которого волокут за веревку на новое место пастьбы… Джума! Ты — не рыба, а какая-то каракатица из проекционной иллюзии или самой отдаленной области неба, если такие там есть… Нет, это ни на что не похоже, кроме как на сборище инвалидов, так что лучше идите обычно, как телки, а то можно подавиться от смеха, который застрял в моей глотке, и — ни туда ни сюда, поскольку мы, как коровы, видимо, не способны на смех…
— Да, Сонька, — согласился Пастух, — все это — выкрутасы, правда, именно с них и начинается глубокое познание себя, поскольку, пытаясь изобразить не себя, телка, во-первых, пройдя череду не соответствующих ее смыслу воображаемых образов, в итоге навечно уходит от подражания кому-то и заявляет лично себя — как неповторимая особь, а во-вторых, учится развлекаться сама же с собой, разбавляя этим безвредным занятием однообразность пастьбы и коровьих обязанностей, не уходя при этом сущностью в проекционное никуда, где ваши мертворожденные тени в смысле подражания чему-то или кому-то уже давно потеряли власть над собой, доведя тем самым степень иллюзии мертворожденного мира до абсурдной величины: когда бесплотная тень изображает другую бесплотную тень, изображающую, в свою очередь, еще какую-то тень, причем все наслоение это не управляется разумом и самовоспроизводит само же себя… В Божественном стаде подобное невозможно, и телка уже на первом кругу учится входить в какую-то роль и тут же выходить из нее, чтобы защитить свое будущее коровье Я от своего же воображения…
— Да, Пастух, я понимаю, — ответила Сонька, — но, как я признавалась, мне лично с первых столбов кажется то и дело, что я — это вовсе не я, а другая корова или, может быть, даже бык, и лишь иногда у меня наступает какое-то просветление, и я чувствую, что я — это я.
— На самом-то деле, Сонька, ты — уникальна и чрезвычайно умна именно в том, о чем мы сейчас с тобой говорим, и сознаюсь тебе, что в этом ты даже более умна, чем все остальные твои согуртницы и даже Елена с Джумой, но уникальность твоя проявится на круге втором, и в чем она заключается, ты узнаешь на ближайшем столбе, а поэтому спокойно иди, не обращая внимания на выкрутасы своих подруг, которые лишь развлекаются тем, что для твоей сущности станет занятием серьезным, выражающим твой единственный подобного рода смысл в Божественном стаде…
Тут в пределе коровьего видения появилась сплошная завеса пыли, ниспадающая, как занавес, от свода и до поверхности, и телки, которые ускакали, было, вперед, стояли в нерешительности перед этой завесой, уже чихая и фыркая от одиноких пылинок, ежась от холодного дуновения ветра. «Что делать, — сказала Джума, — прошлое идет в непогоде!..» — и смело, как и всегда, первой нырнула в эту серую тьму, увлекая за собой остальных…
63. Театр Фигулины