Марта несколько свысока оглядела все стадо, исполняя роль главной коровы, пересчитала количество особей, а затем ушла в правую часть поляны, где тоже виднелся какой-то проход, сообщив стаду, что, чувствуя большую ответственность за коров, намеревается отыскать путь к водопою — к неиссякаемой луже, упомянутой Пастухом, куда телки будут ходить всем гуртом под присмотром главной коровы, а не шляться к воде по одной, когда вздумается, нарушая тем самым порядок, установленный в ее, Мартиной, голове…
Оставшись без главной коровы, коровы пообсуждали овцу, наградив ее такими ругательными созвучиями проекционного языка, что, услышав их, овца, наверное, сразу нашлась бы, после чего разбрелись по поляне и занялись поглощением травы, растущей вдоль высоких кустов и во всех уголках этого ограниченного зеленой стеной исторического пространства.
Вернувшись от лужи, оказавшейся в двух шагах от поляны, Марта, испытывая чувство ответственности, снова пересчитала коров и обнаружила, что их всего двадцать две… Пересчитала снова, прибавила свою голову, которую забыла учесть, и получилось теперь двадцать три телки, как ни крути…
— Коровы, — сказала Марта, — я недосчитываюсь одной коровы, подойдите ко мне, выясним, кого это нет!
Телки все как одна стеклись к главной корове, аппетитно отрыгивая, пережевывая и снова глотая траву, и стало понятно, что нет пегой Розы — по стати своей самой маленькой из коров.
— Наверное, Роза притворилась овцой, — предположила Мария-Елизавета, — спряталась где-то и хочет, чтобы мы ее поискали.
— Давайте искать! Она где-нибудь в зарослях.
— Давайте!
Розу скоро нашли за проекционной постройкой, действительно в зарослях, но какой-то синей, очень высокой травы, которая телкам на плоскости еще не встречалась. Роза объедала листочки и веточки этой травы, оставляя голыми толстые неаппетитные стебли. Увидев согуртниц, Роза сказала:
— Ха-ха! — и промычала что-то невнятное.
Глаза у Розы были удивленно расширены и блестели, как стекла, и когда телки спросили, не прячется ли она от подруг, подражая великой Заблудшей Овце, Роза снова сказала:
— Ха-ха! — и засмеялась проекционно — так, во всяком случае, определили уши коров.
На смех этот, совершенно необычный для плоскости, подтянулось все стадо, и Мария-Елизавета, уловив в поведении Розы нечто такое, с чем не раз сталкивалась сама, шлясь в иллюзии по разным злачным местам, ухватила пучок синей травы, проглотила его, а затем носом втянула развеявшуюся с листьев пыльцу. Лисичка со Стрекозой, обе не помнящие себя, но, видимо, хранящие в своем существе кое-какую иллюзорную искушенность, обошлись более конкретно: слизнули с листьев пыльцу и носами тоже втянули. Глаза у Марии-Елизаветы почти сразу же заблестели, расширились, и она объявила:
— Забористо!
— Забористо! — подтвердили в один голос Лисичка со Стрекозой, и обе сказали:
— Ха-ха!
Марии-Елизавете стало смешно, и она засмеялась проекционно, как Роза.
— Вы что, — спросила строгая Марта, — переместились в потустороннюю плоскость от этой травы?
— Наоборот, — ответила Мария-Елизавета, — мир стал еще более реальным, реальность удвоилась… — и предложила: — Попробуй!
— Я сомневаюсь, — ответила Марта, — что положение главной коровы позволяет мне пробовать эту траву, которая в потустороннем нигде, как я догадываюсь и как сообщал нам Пастух, уводит в лжесущностные пространства…
— Марта, — сказала Лисичка и дважды хихикнула, — не втирай нам очки, ты что, какая-то мертворожденная тень, далекая от ощущения великого? Попробуй синей травы, пожуй и нюхни, и, уверяю тебя, главнокоровость твоя реально удвоится!
И Марта решилась: нюхнула и пожевала, после чего, дождавшись благотворного чувства, хихикнула и сказала:
— Годится! Действительно, я чувствую себя дважды главной коровой, причем у меня образовалось две головы, обе — в реальности, и обе зорко следят за вами без всяких очков.
Лисичка и Стрекоза заржали, как лошади, и после этого все остальные коровы, оставшиеся без дела и наблюдавшие развлечение согуртниц, обошли туалет и с любопытством начали поедать синие заросли, обладающие забористостью, и, вдыхая поднявшуюся пыльцу, постепенно развеселились так, что не могли остановиться от смеха, который, впрочем, перемежался с мычаньем, которым телки пытались выразить друг другу какие-то неоспоримые, ясные истины из своих просветлевших от синей травы коровьих голов…