— Скромно, конечно, — сделал он вывод, — но довольно достойно…
— Верба, — сказала Елена, — ты выглядишь потрясающе!
— Верба, — добавила Роза, — мы тебя обожаем!
Пастух погладил корову по голове, почесал ей за ухом, похлопал по задней части и последним, более сильным хлопком отправил вперед:
— Геть! Верба, на карнавал! Но не забудь, что тебя ждет шестнадцатый столб твоего пятого круга! И не рассказывай никому, что ты была в области последних иллюзий: Подслушиватель вездесущ, тут же донесет об этом Хозяину, и тебя строго накажут!
Верба промычала что-то, понятное одному Пастуху, и телки увидели, как на ее огромные коричневые глаза накатились настоящие слезы.
— В общем-то, — объяснил Пастух, — корова эта, по существу, лишена пастуховской опеки, и мычание это и слезы выражают признательность за внимание к ее невыдающейся, но Божественной сущности.
Телкам тоже почему-то захотелось заплакать, и они жалобно замычали, провожая этим подобием плача корову, которая удалялась, помахивая искрившимся от нитей хвостом. Верба обошла стороной привязанного быка, хотя последний никак и не среагировал на приближающуюся корову, прибавила ходу и, миновав далекое, блестевшее на поверхности пятнышко озерца, скрылась за пределом коровьего видения, оставив телок в состоянии какой-то необъяснимой тоски.
Но вскоре поднялся ветер, поменяв грусть на тревогу, и телки прижали уши, стали сбиваться в кучу, прикрывая друг друга от непогоды. Издалека донеслось раскатистое и как будто бы требовательное мычание Иды, которая медленно, преодолевая пружинистый ветер, двигалась к стаду.
— Ида напоминает этим мычанием, — сообщил телкам Пастух, — что вымя ее полно и пора бы ее подоить… К тому же ветер задул, да и мое эфирное тело начинает сгущаться… Все это говорит о том, что скоро наступит тьма, но перед этим появятся над поверхностью наши великие дойки, которые на самом-то деле расположены далеко впереди — в долине, где пасется на прекрасных лугах множество стад и одиноких коров, — но отображаются перед наступлением тьмы над любой точкой поверхности как Божественная реальность, в которую, в отличие от проекционного миража, беспрепятственно может попасть любая корова для облегчения своего раздутого вымени — где бы она ни паслась на этот момент.
Ида, пока Пастух говорил, приблизилась к стаду, и телки увидели, что вымя ее действительно стало огромным и болтается на ходу, затрудняя движение.
Ветер неожиданно стих, и пространство вокруг начало погружаться в наступающий мрак. Погасли серебрящиеся до того линзы озер и луж, полотно свода из голубого перекрасилось в темно-синее и приобрело на этот раз глубину, одиноко заревел бык, привязанный к далекому дереву, но его теперь в сумраке не было видно.
— Бык, — объяснил Пастух, — насмотревшись иллюзии, рвется теперь со своей привязи бежать и искать исчезнувшее увиденное, но ваша звездная Мать успокоит его своим видом на своде, и, как только снова наступит свет, специальный Пастух, следящий за поведением скотины в области последних иллюзий, отвяжет его и отпустит в поступательное движение, установленное великим законом.
Тут на глазах у телок начали возникать, как огромный мираж, поднимаясь от поверхности и до свода, очертания длинных строений, громоздившихся одно над другим так, как будто они были воздвигнуты на склоне горы. Строения эти казались прозрачными, но внутри них ничего не было видно. Вскоре телки услышали многоголосное, беспрерывное мычание коров и увидели их призрачные фигуры, похожие на двойников прошлого и будущего, которые сплошным потоком медленно входили в эти строения с одной стороны и таким же потоком выходили с другой, рассеиваясь затем в пространстве. Ида замычала и двинулась в сторону доек, теряясь из виду в потемневшей округе.
Телки долго неотрывно и молча наблюдали это странное, грандиозное зрелище, до тех пор, пока совсем не сгустилась тьма — великие дойки как бы утонули в ней и стали не различимы. Мычание входящих и выходящих коров постепенно стихло. И тогда на своде загорелись, как близкие лампочки, первые звезды, и обозначился слегка краснеющий силуэт Матери всех быков и коров.
— А куда, Пастух, — поинтересовалась Джума, — девается такое количество молока? Кто его пьет? Или из него что-то делают?
— Молоко это, будущая корова, никто не пьет, и из него ничего не делают, поскольку это — эфирное молоко, которое пополняет эфир.
— А можно ли пить это молоко? — спросила Джума. — Ведь просто эфир, как ни крути, не утолит голод, предположим, родившихся.
— Отелившаяся корова, Джума, не дает эфирного молока, вымя ее наполнено молоком, схожим с проекционным, его и сосут телята до очевидного появления на плоскости, после чего корова снова продолжает давать эфирное молоко, которое не является чем-то утоляющим голод скотины — подобно траве и воде. Избранных же коров доят в их стойле и забирают их исключительно бесценное, как я уже говорил, молоко для обмывания этих самых телят, чтобы пропитать их Божественным смыслом.