— Нет, что вы, Пастух, все это очень даже приятно и даже весело, никакой мрачности нет! Если мне станет скучно смотреть на звезды и размышлять о великом, я, как только наступит свет, как побегу за Марией-Елизаветой! А она как побежит от меня, звеня колокольчиком! Или бодаться буду — с Джумой! Рожки-то у меня побольше, чем у нее, с прошлого круга еще, который, правда, я не прошла…
— Ну вот, потому что ты скотина бездушная — а значит, достойная сущность, от Создателя и Намерения! Продолжим же о душе, которой последние — великие и непостижимые! — наделили мертворожденные тени непонятно с какой целью. Но ведь ее-то и взвешивают! Порывы души… Изображение души… Жизнь души… Только тьмой я могу и произносить-то такое…
— Получается, Пастух, что этот аппендикс, как вы выразились, все же имеет реальный вес? — сказала Джума. — А то ученые призраки, я читала, все бьются над тем, имеет ли душа вес или нет. Выяснили, что вроде имеет…
— Конечно, имеет! — ответил Пастух. — Иначе что же видят мои эфирные братья, присутствующие при взвешивании? В общем-то в этих бесплотных тенях только душа и имеет вес, но для взвешивания хорошего и плохого необходимы весы, устройство которых мне, обычному Пастуху, неизвестно.
— Я думаю, — сказала Антонина-гадалка, — что там обязательно есть две золотые чаши…
— Ну, насчет двух чаш я не знаю, но слышал от высшего Пастуха, что взвешивают сто тридцать два элемента этой самой души, причем одновременно, а это уже сто тридцать две чаши…
— А вы же сказали «хорошее и плохое», а это только два элемента…
— Все имеет оттенки, и взвешивают каждый оттенок…
— Скажите, Пастух, а есть в нас, сущностях, также хорошее и плохое? — спросила Кувшинка, самая, кажется, скромная и даже робкая телка из всех остальных.
— Нет, Кувшинка, есть только сущностное, вечное и Божественное, что само по себе не может определяться как плохое или хорошее. Как вы увидите и узнаете дальше, в сущностях могут быть оттенки проекционного, а также лжесущностного и даже небесного, но все это составляет лишь нежелательное, которое исправляется тем или иным образом, приводя сущность к изначальному виду.
— Пастух, но если корова скотина бездушная, то чем же корова любит? — спросила Танька-красава.
— Не было еще у меня телок первого круга, которые не задавали бы подобный вопрос! Причем обязательно тьмой. Звезды, что ли, располагают к таким разговорам? Я не корова и отвечу вам так, как и всегда отвечал, согласно моему, пастуховскому пониманию вопроса: коровы здесь любят быков, быки — коров; между ними вспыхивают и угасают Божественные семейные связи, после которых остаются телята, такие, как вы, — это и есть Божественная любовь и ее плоды. Ида, — обратился Пастух к взрослой корове, — промычи телкам, чем любит корова!
— Мычание это они пока еще не уловят, — ответила Ида. — Я, к примеру, уловила эту тональность только после третьего круга, после того, как один черный бык…. впрочем, это не относится к делу. Но я и без мычания скажу: сущностью корова и любит.
— А существует, Пастух, Божественная любовь, которая не оставляет плодов? — спросила Танька-красава.
— Ты, может быть, имеешь в виду лишь чувственную сторону дела, категорию чувств, как в потустороннем нигде, которая оставляет следы в этой самой душе, которой нет у скотины? Скажу тебе так: есть в нашем великом стаде странные исключения, и вы постепенно, по ходу дороги познакомитесь с ними… Не все, как я уже говорил, исходящее от Создателя и Намерения понятно нам, Пастухам, и даже Хозяину, и в том особенно, что появляется нового в области скотских чувств, сущности разбираются лучше и сами делят ниспосланное на плоскость из непостижимых сфер на нежелательное и допустимое, никчемное или нужное. Для меня лично тема скотской чувствительности и любви очень сложна, я бы даже сказал, довольно закрыта, и в этом смысле я постоянно уличаю себя в том, что, обсуждая с коровами их личные отношения с быками — что обсуждать они очень любят, наевшись вдоволь травы и жуя свою жвачку, лежа где-нибудь на лугу, — я постоянно обращаюсь к примерам из проекционной иллюзии, в которой чувства мертворожденных теней просты, примитивны и ограниченны, хотя считаю эти примеры неправильными для плоскости, поскольку сущностные чувства скотины — которую проекционные тени определяют всегда как крайний пример бесчувственного создания, даже обзывая бесчувственной скотиной того, кто не реагирует на чувства другого, — сущностные эти чувства намного более сложны и отличаются от проекционных своей глубиной, не имеющей дна.