Тут неожиданно выяснилось, что Пастух совсем не уснул, напротив, зашевелившись, он скрутил очередную козу, выпустил дым и сказал:
— Душещипательно, говоря неправильным языком, но скотина тебя не поймет, история не скотская.
— Значит, Пастух, Тамерлана я любила не по-коровьи, не сущностью? А я-то думала… думала… думала…
— Скажи-ка, Джума, — перебил телку Пастух, — а у вас было чувство, что вы парите над облаками?
— Да, Пастух, было такое чувство, правда, облаков за весь этот месяц не было.
— Скажи, Джума, а чувствовала ли ты под ногами обычную твердь?
— Нет, не чувствовала, я как будто летала, даже когда двигала тяжелые камни, строя наш дом.
— Скажи, Джума, а что ты испытывала, когда кидала свое бесплотное тело в обрыв?
— Я чувствовала, Пастух, что не лечу в эту самую пропасть, но, наоборот, воспаряюсь куда-то вверх, к небу, и что нас с Тамерланом не разлучить, тем более не купить какими-то там тупыми баранами, которых перед самым прыжком я просто возненавидела.
— Я полагаю, Джума, — сделал вывод Пастух, — что история ваша относится к небу, где происходит невидимое, загадочное и недоступное нашему пониманию… Любовь подобного рода не находит убежища в проекционной иллюзии, где иллюзорные обстоятельства всегда убивают ее, и… поэтому произошло раздвоение: одна составляющая твоя часть удалилась на небо, бесплотная же тень мелькнула в обрыв, но ситуация эта никак не относится к Божественной плоскости, поскольку сущности ваши, я думаю, не встретились здесь, в стаде, поскольку обычно, если корова и бык повстречаются в нашей плоскости для любви, то их проекции в потусторонней иллюзии приобретают такую великую силу, что могут уничтожить все помехи вокруг, но никак не уничтожатся сами. Так что — история небесная, и Тамерлана, в том твоем прошлом, к которому ты движешься по этой дороге, ты не увидишь.
— Я знаю коня по имени Тамерлан, — вмешалась тут Ида, — он так бесстрашен, что не уступает дорогу быкам, и некоторые из них даже побаиваются его. Это черный огромный конь с чуть рыжеватой гривой, стать у него — загляденье, даже на мой, чисто коровий взгляд.
— Вот видишь, Джума, возможно, тень твоего Тамерлана была тенью коня, — еще раз подытожил Пастух, — так что сущностная любовь между вами была вдвойне невозможна. Теперь, — продолжил Пастух, — раз уж я взялся за козы, — пусть расскажет свою историю Мария-Елизавета, поскольку на этот раз она решила пройти все столбы, миновать нулевой и стать полноценной коровой, а для этого просто необходимо освободиться от всякой проекционной бессмыслицы, которой в голове у Марии-Елизаветы больше, чем у вас всех, вместе взятых. Рассказывай, Мария-Елизавета, была ли в твоей проекционной истории любви, в твоем воображаемом доме, кошка и птица?
29. Любовь в красном трамвае
— Я, Пастух, — ответила Мария-Елизавета, — в основном я помню ворон… Промычать же историю, случившуюся с одной из моих проекций, было бы правильнее, но, как понятно, мы, телки, этого не умеем, так что придется мне говорить на неестественном для коров языке, на котором кое-какие подробности будут звучать слишком уж натурально — с точки зрения проекционного слышания, но надеюсь, уши моих согуртниц — будущих полноценных коров — настроены по-коровьи, и поэтому они не усмотрят в этих подробностях ничего предосудительного… не свойственного скотине. Так вот, я уже плохо помню начало, вроде, как я говорила, сначала я была королевой, потом сбежала и оказалась в небольшом ателье, где строчила на швейной машинке какие-то тряпки, а потом я оказалась в трамвае. Я ехала в красном трамвае, и за окном была проекционная осень, которую я очень люблю. Я села в трамвай и не купила билета, потому что у меня не было денег: последнюю мелочь из своего кармана я отдала нищенке-попрошайке на остановке. Я заняла место возле окна, приблизительно в центре вагона и любовалась невиданным листопадом, который мел за окном, как метель: порывистый ветер поднимал целые ворохи желтых осенних листьев, закручивал их и развеивал по всему видимому пространству, закрывая желтым даже хмурое осеннее небо. Это было какое-то осеннее бесовство! Трамвай еле полз, пробиваясь сквозь желтое море листьев, и в этом море я увидела одинокую проекционную тень, которая шла по дорожке вдоль трамвайных путей, со всех сторон посыпаемая листвой. Что-то екнуло в моем сущностном сердце — в сердце коровы, Пастух, коленки у меня задрожали, хотя повода не было никакого: я разглядела лишь плащ серого цвета, с поднятым воротником, и кепку, надвинутую на лоб так глубоко, Пастух, как ваша фуражка. Потом трамвай выехал из листопада, оставив позади аллею с большими деревьями, прибавил ходу, и по стеклу брызнули дождевые струи, стекло запотело, я протерла его, но никакой тени, конечно, уже и в помине не было за окном. И тут в трамвай вошли с двух сторон два контролера и начали проверять билеты, приближаясь ко мне. «Что же, — подумала я, — вот и повод выскочить из трамвая и вернуться назад, в листопад…» Я поднялась и пошла к двери, но контролер загородил мне путь, требуя показать билет. Тут дверь открылась, и я, как корова, наперла на этого контролера, оттолкнула его и выскочила из трамвая. «Вот задрипанная овца!» — услышала я вдогонку, но не преминула ответить, что он — просто вонючий козел! После чего двери закрылись и трамвай укатил.