30. Сомнения Елены
— Может быть, это был сон, Елена? — предположил Пастух. — Тогда не рассказывай, здесь этими коровьими снами переполнено все, и каждая из коров хочет поделиться приснившимся, причем довольно однообразным.
— Нет, Пастух, сон не может так долго длиться и, превращаясь в реальность, оставаться все тем же сном…
— Но тогда, возможно, проекция твоя выдумала вторичную ирреальность — это тоже не интересно: копаться во вторичном несуществующем…
— Вы забыли, Пастух, что проекция моя не была бессущностной, способной создавать наслоение иллюзий, и поэтому я утверждаю, что история моя в нереальности выглядела как реальность… В отличие от Джумы, я не читала в проекционном мире так много книг, да и должна ли корова посвящать свою молодость этому, как выяснилось, бесполезному, по сути своей, занятию? Теперь получается, что не должна, поскольку, несмотря на обилие прочитанного в своей голове, Джума не нашла никакого выхода из своей довольно простой ситуации, кроме того как сознанием своим раздвинуть тесноту окружающего пространства и удалиться из потустороннего мира в сущностную реальность. Но все же я прочитала несколько любовных романов, ища в них что-то похожее на то, что преследовало меня в нереальности. Но, к сожалению, ничего похожего в этих романах я не нашла.
— Что же тебя преследовало, Елена? — спросил Пастух и задымил очередную козу. — Не призрак ли в сером плаще и кепке, с которым ты, в отличие от Марии-Елизаветы, не захотела знакомиться, а он все преследовал и преследовал?..
— Меня, в отличие от Марии-Елизаветы, преследовало совсем другое: нереальность, которая постепенно превратилась в реальность…
— Превращений подобного рода, Елена, не существует, и все они относятся к проекционной фантазии. Возможно, ты хочешь сказать, что с точки зрения проекционного, нереального мышления тебя преследовало нечто истинное и реальное, которое сначала казалось тебе нереальностью?
— Точнее, Пастух, я выражусь так: в нереальности меня преследовала ирреальность, которая довела меня до реальности…
— Знаешь, Елена, — ответил Пастух, — я думаю, даже Ида не сможет промычать то, что ты хочешь выразить. Ида, — обратился он к Иде, — можешь ли ты промычать то, что сказала Елена?
Но Ида, не промычав ничего, ответила следующее:
— Проекция этой телки, кажется, просто сошла с ума, пусть телка выговорится как следует, а то вся эта несуразица так и останется в ее голове и будет мешать, то и дело всплывая, и в будущем — как корову — за такие невнятности, которые даже не промычишь, ее могут и наказать…
— Действительно, — согласился Пастух, — что-то тут отдает проекционной относительностью понятий, которая ведет к словоблудию и порождает несуществующее искаженное…
— Тогда, Пастух, я расскажу как могу, не рассуждая о сути случившегося. Хотя, чувствуя под собой вечную твердь поверхности и ощущая над головой незыблемый свод, а также помня свой сущностный вид в том самом зеркале, в которое мы смотрелись, мне совершенно не хочется использовать проекционные описания…
— Что делать, Елена, иначе мы тебя не поймем… Мышлением своим ты опять опережаешь столбы, но объяснить все с сущностной точки зрения пока еще не умеешь…
— И правда, Елена, можешь ты не тянуть, не усложнять и без того непонятное, — попросила Рябинка, — а то и так ум заходит за разум: перестаешь понимать что-либо про себя, воображение уносит в межплоскостное пространство, чувствуешь себя куклой…
— Рассказывай, Елена, проекционно, и наша звездная Мать — свидетель тебе! — сказала Джума и прибавила: — Аллах велик и все видит!
— Итак, — начала свой рассказ Елена, — однажды, будучи еще совсем юной проекцией, в вечерней тишине, редкой в городе, в тишине тихого воскресного дня, я услышала за окном далекий лай одинокой собаки, протяжный, беззлобный, постепенно затихающий лай. Он повторялся, затихая, снова и снова. Мне почудилось, что собака эта лает из какого-то туманного прошлого, не моего личного, но вообще прошлого, где нет никаких событий или проекций, но только заброшенные постройки, маленькие, от каких-то лачуг, до огромных, тянущихся к небу зданий, скрытых в тумане. Как завороженная этим лаем и чувством беспредельной тоски, вызванным им, я вышла из дома, добралась до вокзала, села в отходящую электричку и спустя час, в проекционном, разумеется, исчислении, оказалась на пустынной платформе, окруженной полями и лесом. Здесь начиналась дорога, петляющая по полю, и я пошла по этой дороге, изгибы которой мне показались знакомыми — откуда? Вдруг я увидела мостик через речушку, цветущую лилиями и кувшинками, и чувство, что я здесь когда-то была, еще более усилилось. А вот и поваленное старое дерево на краю леса, вокруг трухлявого ствола которого вился рой белых бабочек, так знакомых, — откуда? Возможно, это было в далеком детстве, возможно, я сбежала с дачи, которую где-нибудь поблизости снимали родители, или из деревенского дома, который тоже, может быть, снимали на лето, или просто родители привезли меня погулять в эти места — к излучине речки, и я, маленькая, исследуя местность, наткнулась на этих бабочек… А может, ничего подобного и не было. Так или иначе, но по факту непонятной мне памяти я как завороженная углубилась в знакомый лес и скоро обнаружила два ряда огромных замшелых деревьев — древних лип, которые раньше, видимо, представляли собой аллею, — тут я вспомнила, как в детстве рисовала акварельными красками эту аллею, как будто бы восстанавливая ее из памяти… Кроны лип совершенно скрывали небо, я двигалась в каком-то огромном, сумрачном, гулком пространстве, пока наконец впереди не возник свет, высвечивающий в конце аллеи дом с колоннами — старинной архитектуры, два флигеля по бокам и еще низенькие постройки… Все это было желто-белым, прозрачным… Я протерла глаза — я здесь бывала!.. Я протирала глаза, но видение не уходило, правда, то тускнело до едва различимого, то снова приобретало контрастность, и поэтому не было смысла приблизиться и проверить, потрогать, реальность я вижу или передо мной открылась иллюзия. Все колебалось, как видимый воздух. Я простояла час или два в полном оцепенении, поскольку воображаемое, очевидно, было настолько реально, что я постепенно стала видеть даже кое-какие детали: окна, широкую лестницу, ведущую в дом, лепнину на портике… Уже в темноте я вернулась к платформе и уехала в город.