Она была вправду рада видеть его!
«Это точно сон», — подумал Дов.
Снившаяся ему Пиц подвела его к расстеленному на траве одеялу, усадила его, вложила ему в одну руку стакан чая со льдом, а в другую — тарелку с его любимыми эклерами. Она завела с ним разговор о его странствиях, с сочувствием слушала все, о чем он рассказывал, а потом, в свою очередь, поведала ему о своих приключениях. Эта Пиц из его сна сказала о том, что она действительно спала с Мартином Агпараком, и спросила у Дова, как ему понравились эти его новомодные тотемные столбы — вот ведь умора, правда? А потом она отколола на редкость неприличный каламбур, в котором слово «столб» сочеталось со словом «выдающееся произведение». Над словом «выдающееся» они с Довом долго хохотали.
«Вот это да! Я разговариваю с сестрой, и мне это нравится! — думал Дов. — Нет, это все мне точно снится!»
Они ели, пили и говорили, и вдруг Дову в глаза бросилось вот что: Пиц вдруг начала становиться младше. У него на глазах ее лицо и фигура теряли и теряли год за годом, а она, не замечая этого, болтала без умолку. Он испугался, он хотел понять, что это значит, что он мог сделать, чтобы прекратить это. А вдруг она вот так и будет становиться все младше и младше, потом станет подростком, потом — младенцем, потом — новорожденной, плодом, зародышем, а потом исчезнет совсем? Дов протянул руку — так, словно хотел остановить этот процесс, и заметил, что его рука уменьшилась, стала нежнее... То была рука ребенка.
Увидев, что он тянется к ней, сестра весело вскочила, схватила его за руку и, потащив за собой, вывела на луг. Как часто бывает во сне, луг совершенно неожиданно превратился в идиллическую детскую площадку с горками, качелями, каруселью и разбросанными повсюду игрушками. Брат и сестра бегали, будто юные фавны, вертелись на карусели до тех пор, пока не закружилась голова, взбирались на все, на что только можно было взобраться, играли в чехарду, «гигантские шаги» и салочки, висели вниз головой, уцепившись ногами за что только можно было уцепиться. Подол хорошенького, нарядного платьица Пиц вывернулся наизнанку и накрыл ее с головой, и Дов безжалостно посмеялся на тем, какого цвета у нее трусики. Она спрыгнула на землю, а как только спрыгнул он, в руке у сестры откуда-то взялся воздушный шарик, наполненный водой. Не успев вымолвить ни слова, Дов промок до нитки. А потом они снова повалились на спину и смеялись и смеялись без удержу.
— Привет, детки, развлекаемся?
Они увидели над собой лицо Эдвины. Мать улыбалась им с величавой высоты взрослости. Она была не просто старше их, и умнее, и выше. Во сне она превратилась в настоящую великаншу. Она наклонилась и, подобрав детей с земли, усадила на свою гигантскую ладонь и так проворно подняла вверх, что у Дова щеки запылали от волнения и страха. Напуганные и притихшие Дов и Пиц вцепились в пальцы Эдвины так, как утопающий хватается за плывущее по воде бревно. Прекрасная долина, деревья, речка, детская площадка, даже облака — все это теперь лежало далеко внизу. На мгновение Дову стало интересно: а что будет, если он отпустит мамин палец и попробует полететь.
— Не вздумай, — проговорила Эдвина, прочитав его мысли, как это умеют все матери на свете. — Ты еще слишком мал, чтобы летать. Упадешь и разобьешься. — А еще она добавила: — Смотри, а твоей сестренке ничего такого глупого в голову не приходит; видишь?
Слова матери разозлили Дова, но он не посмел показать Эдвине, что сердится на нее. Ведь она могла разжать пальцы, и где бы он тогда оказался? Так что вместо того, чтобы злиться на мать, он устремил свирепый взгляд на Пиц.
— Эй, ты чего? — обиделась Пиц. — Что я тебе сделала? — жалобно спросила она.
— Как будто сама не знаешь! — буркнул Дов, сдвинув брови. Он тут же пожалел о том, что так сказал, и о том, что у него не хватило храбрости признаться Эдвине в том, что злится-то он на нее, а вовсе не на сестренку. И почему-то, понимая, что храбрости выступить против матери у него не хватит никогда, он еще сильнее разозлился на сестру и решил, что нужно ее как-нибудь огорчить.
Но как?
Вдруг его взгляд упал на что-то блестящее. В небе сияло еще что-то, кроме солнца. Дов запрокинул голову и увидел, что в другой руке Эдвина держала старинные весы — две блестящие чаши, подвешенные к балансиру, нечто вроде Весов Фемиды. Великанша поднесла весы ближе к руке, в которой она держала своих детей, и одарила обоих подбадривающим, вдохновляющим взглядом.
— Прошу всех занять свои места, — распорядилась она. — Пора бы приступить к делу.
— Нет! — вскричала Пиц и обвила руками шею Дова. — Мы не хотим! Ты нас не заставишь!
— Ой, только не надо этого! — Эдвина закатила глаза. — Вы отлично знаете, что я могу вас заставить. Но если на то пошло, почему это вдруг вы против маленького здорового соревнования?
«Вправду ли его можно назвать здоровым, это соревнование?», — подумал Дов.
— Перестань! — прокричала Пиц, еще крепче прижав к себе братишку. — Оставь нас в покое! Нам было так весело, пока не пришла ты и все не испортила!
— Пришла? — искренне изумилась великанша. — Вот глупенькие, да разве вы не заметили, что я все время была здесь? А кто же, как вы думаете, подарил вам эту чудесную страну, даже не узнав, заслуживаете ли вы такого подарка? Кто может отнять это все у вас в мгновение ока? Ты очень плохая девочка, Пиц. Л вот твой братик так себя не ведет. Он улыбается!
Дов был не на шутку озадачен. Он знал, что великанша лжет. Он вовсе не улыбался, и все-таки... наверное, было бы лучше поступить так, как она сказала. И он изобразил улыбку № 1 — простую, бесхитростную, солнечную модель, которая послужила основой для всех последующих разработок в его репертуаре фальшивых приветливых гримас. Пиц посмотрела на него, как на предателя.
— Дов — хороший мальчик. Одно очко в пользу Дова, — объявила великанша.
Пиц свирепо ополчилась против брата.
— Почему ты ей помогаешь? — требовательно вопросила она.
Дов попытался объяснить. Эдвина была такая большая, такая могущественная. Ей было под силу управлять всем-всем в их жизни, разве Пиц этого не видела? Разве не лучше было подольститься к ней, чем пытаться с ней сражаться? Они такие маленькие, они могли только проиграть в этой битве.
Он попытался — но не смог найти слов, поэтому изобразил улыбку № 2 и попробовал с ее помощью добиться понимания сестры. Ее понимание было ему так нужно, а еще ему были нужны ее всегдашние поддержка и защита. Она была сильнее него и умнее, и он любил...
«Я люблю ее? Я люблю Пиц?!»
Дов был настолько шокирован пониманием этого, что улыбка сошла с его лица и сползла за край огромной ручищи Эдвины. Дов долго провожал ее взглядом — до тех пор, пока она не упала на землю и не разбилась. Он прижал ладошки к тому месту, где у него должны были находиться губы, но нащупал только гладкую кожу. В глубине его души родился крик, но вылететь наружу не смог. Отголоски крика звучали у него в голове, бились изнутри о череп, в отчаянии искали выхода, но не находили.
Сквозь пелену паники и боли до него донесся голос матери:
— Ты только посмотри, как хорошо себя ведет твой братик, какой он тихий и спокойный. Тихий — это значит послушный. Почему же ты не можешь быть такой, как он? Он не злится все время, как ты, он веселый. Неудивительно, что у него есть друзья, а у тебя нет. И никогда у тебя друзей не будет, пока ты не станешь такой же, как он.
Как раз перед тем, как голова у него треснула, он услышал, как Эдвина сказала:
— Два-ноль в пользу Дова.
Идиллический луг из мира сна исчез. На его месте заклубился туман, заметались тени. Дов ничего не видел, но слышал звон металла и понимал, что звенят те самые цепи, к которым подвешены чаши гигантских весов. Цепи стонали и клацали где-то, оставаясь невидимыми. Шум, производимый ими, был почти оглушительным, и все же Дов каким-то образом различал и другой звук — звук чьих-то шагов позади. Он не смог бы объяснить, откуда ему было известно, что это шаги Пиц, но он точно знал, что это так. Это тоже было частью безумной логики сновидения.