От солнца, сквозящего днем в окна ратуши, кажется, будто с небес опускается что-то огромное; так и представляешь себе, что внутри у этой громады — пыльная буря, и в ней ангелы играют на арфах. Прямо за дверью в зал, шагах в двадцати, находится сцена из темного блестящего дерева. Ребенок не смог бы вскарабкаться на сцену из зала; слишком высоко. Так что если совсем приспичит на ней оказаться, надо будет преодолеть лабиринт из маленьких задних комнат — кухню, гримерку, гардеробные, чулан с метлами и склад — и лишь тогда окажешься у двери на сцену, за которой — семь сияющих деревянных ступенек, ведущих наверх. Было время, я ходила сюда к «Брауни»; вот откуда я все это знаю.
На моей вечеринке все хотят попасть на сцену. В своем синем платье я — королева всех хозяек, потому что мне одной ведомы ее древние тайны. Пока взрослые, болтая, стоят вокруг раскладных столиков, а моя бабушка с видимым удовольствием созерцает геометрию деньрожденного угощения (прямоугольные сэндвичи с джемом, сырные футбольные мячики, идеально сферические, словно Римановы ноли, желе в эллиптических формочках), все мы дружно снимаем обувь и крадемся сквозь заколдованные переходы, поднимаемся по семи волшебным ступенькам, а затем с полчаса, скользя чулками, гоняем взад-вперед по сверкающей сцене. Мой дедушка врубает мой новый кассетный плеер и выбирает пленку из коллекции Рэйчел. Первые пять или шесть песен — свежие хиты, которые все знают из еженедельных радиочартов. Я и мои гости придумываем игру: стоим на самом краю сцены, дожидаясь кульминации песни, и все одновременно спрыгиваем вниз. Кажется, источником вдохновения послужило нечто под названием «Ребятки из царства славы», хотя я не знаю, что это такое. Спрыгнув со сцены, мы тут же снова наперегонки бежим через закулисье, почти забыв о тамошних призраках, готовые спрыгнуть в кульминационный момент следующей песни. Даже мальчики с нами играют! Неужели у меня лучшая вечеринка в жизни?
Рэйчел, вернувшаяся на лето из интерната, — однозначно самая изощренная личность из собравшихся. Она — аутсайдер и единственная, кто не ходит в мою школу (из которой, как и из «Брауни», я вообще-то ушла, хотя еще сама не освоилась с этим фактом), и, по неписаным детским законам, она не должна быть «своей»: никто не должен с ней разговаривать или подходить слишком близко — вдруг еще подумают чего. Однако за время, проведенное в интернате, в Рэйчел появилось что-то особенное. Она ходит легко, будто плывет, и иногда подводит глаза тушью. Она — словно ребенок-призрак из кино. Когда начинается первая из двух медленных песен, Рэйчел идет выбирать мальчика для белого танца. И поскольку она и Роберт, самый приметный парень из моего класса (у Рэйчел еще и безупречный вкус), пускаются медленно кружиться, все остальные занимаются тем же. При мысли так близко прижаться к парню мне делается как-то не по себе, но моим партнером по белому танцу вдруг оказывается единственный мальчик из класса, который мне нравится. Его зовут Алекс, и он соображает в математике. Вдобавок он — русский!
— У тебя совсем нет родителей? — спрашивает он.
Мы топчемся на одном месте, акцент у Алекса круглый и мягкий, как пончик. Положив голову ему на плечо, я шепчу в ответ:
— Да, совсем.
— У меня тоже, — говорит он. — Совсем никаких.
Позже Алекс целует меня в щеку. Рэйчел, конечно, целует Роберта в губы.
Той ночью я засыпаю с маминым мишкой, и я счастлива.
Часов в десять утра в воскресенье я просыпаюсь оттого, что кто-то колотит в дверь. Это Бен с подносом в руках.
— Завтрак, — объявляет он, входя за мной в комнату.
Я заваливаюсь обратно в постель, а он ставит поднос на столик и начинает сновать вокруг меня, словно какая-то приходящая домработница — раздергивает занавески, приоткрывает окно, и, наконец, склоняется, чтобы слегка взбить подушки у меня за спиной. Потом кладет поднос мне на колени. Я еще толком не проснулась и таращусь на Бена сонными глазами, не понимая, почему он это делает, но я все равно благодарна. По правде сказать, настолько, что в глазах слезы. Не плачь, Алиса. Никогда не плачь.