— Я не говорю — сейчас, но в ближайшие несколько лет.
— Что вы имеете в виду?
— Эту Службу.
— Вы хотите сказать…
— Нет, нет.
— Ну, я не знаю. Это большая ответственность, куча административной возни, связи с общественностью… Ваше предложение мне льстит. Но сама я никогда об этом не думала.
— А зря.
— А Манжин?
— Манжин? Вряд ли такая работа его интересует.
— Вы меня ставите в неловкое положение. Существует множество людей более опытных… Манжин будет в ярости. У нас и так не лучшие отношения…
— Поймите одну вещь раз и навсегда: Манжин вас ненавидит. И прекратите вашу благожелательность. Он вас ненавидит, потому что вы женщина и потому что вы ущемляете его интересы. Быть может, он один из лучших психиатров, как мне его представляли и как о нем говорят, но что касается характера, он женоненавистник, вы сами так говорили. А на моем посту это невозможно. Вдобавок ко всему, он неорганизован. Забудьте про Манжина. — Глас горы смолк. — Но все это между нами, хорошо? — спокойно добавляет Элион. — Вы знаете, как это делается. Я только предлагаю кандидатуру. Затем…
— Но вы же еще не собираетесь уходить?
— Нет, хотя я устаю все чаще. Другие думают об этом за меня. Время идет. И однажды на мою голову падет пенсионная гильотина. В любом случае поразмыслите над этим. А когда решите, скажете мне. Я не жду ответа немедленно. Это не в вашем стиле… Я вас не задерживаю дольше, — сказал он после паузы. — Ваши дочери, наверное, ждут вас…
— Мои дочери еще в том возрасте, когда ждут мать. Я этим пользуюсь… Вы сказали, что устаете?
Элион смотрит на Сюзанну, словно оценивая ее заботу, его взгляд погружается в ее глаза, и наконец она отворачивается. Он проводит рукой по волосам. Она слышит ветер — его не заглушает даже закрытое окно.
— Вы молоды. У вас есть вера, она всегда с вами. Зря я вам сказал. Со временем трудности и разочарования приводят к усталости. Нельзя допускать контакта с этими недугами. Зрелище психоза изнуряет. Странные перспективы…
Она смеется, чтобы смягчить значение признаний, ибо однажды Элион может упрекнуть ее за то, что они были ею услышаны.
— Но у вас есть время, — добавляет он. — Мне остается по меньшей мере три года, до того как исчезнуть.
Спустилась ночь, похолодало.
Сюзанна садится в машину, стоящую перед зданием администрации. Окно в кабинете Элиона еще светится. Впервые она узнала о настроениях гиганта. Завтра от них не останется и следа. Он не мог выразиться яснее. «Три года, до того как исчезнуть». Невозможно представить Службу без Элиона, пусть это и абсурд.
Но в Манжине он ошибается. Элиону не удастся отстранить Манжина от наследования. И Манжин сделает все, чтобы получить власть.
Сюзанна трогается и катит к воротам. Фары освещают пустынные в этот час аллеи больничного центра, больные уже давно в палатах.
Выехав из Поль-Жиро, она сворачивает налево, на авеню де ла Републик к шоссе № 7, которое выведет ее к Порт-Итали и на окружную. Уличное движение плотнее на встречной полосе: жители пригородов возвращаются домой. Светящиеся гирлянды образуют галереи над дорогой. Кое-где редкие тени жмутся к свету фар. Вот так и идет жизнь: люди следуют своей дорогой, как могут, муниципалитеты пытаются справиться с зимой, заваливая ее рождественскими убранствами, а за стенами ОТБ пациенты стараются выздороветь, чтобы вновь вернуться в повседневность, от которой болезнь позволила им ускользнуть, обрекая на еще большие муки.
Через несколько дней ее муж, их две дочери и она улетят в Инсбрук, где Жильбер — она предвидит это уже сейчас — начнет играть комедию счастья, с непременным фотографированием семейства: улыбчивые и загорелые, сидят под пледами на санях, запряженных лошадью с колокольчиками, которая везет их куда-нибудь к разогретому вину. Эта фотография в рамке будет вывешена в его кабинете в клинике, дабы свидетельствовать об их удаче и счастливых днях. Веха воспоминания для слабеющей памяти.
Сюзанна решительно не способна на счастье. Поэтому надеется, что ее дочери не будут похожи на нее.
На плазменном экране в гостиной Анжелика и Эмма смотрят, как их мать появляется и садится за серый металлический стол напротив мужчины, одетого в голубую пижаму. Он тоже сидит. Позади него на заднем плане другой, в белом халате. Их мать тоже в белом халате. Она смотрит на своего, как понимают девочки, пациента. У него высокий голый череп, который частично маскируют седеющие бакенбарды. Когда он поворачивается к камере, видно его лицо и волосатые уши. Нос картошкой, брови очень густые, а щеки сизые. Взгляд бездонный и непроницаемый.