— Нечего сказать, доверие! И это ты называешь доверием, — говорит она, поднимая глаза к небу.
— Ты не понимаешь… Эта история — мой белый кит.
— Тогда поостерегись, потому что, если я правильно помню, у капитана Ахава[43] ничего не вышло. — Мюллер восхищенно присвистывает. — В любом случае, — говорит она, поднимаясь с кровати и пританцовывая, — я поняла одно: если ты кончишь, как он, мне можно будет ни о чем не беспокоиться!
— Не торопись, цыпленок. Я не капитан Ахав. И мой парень — отнюдь не Моби Дик.
На мгновение взгляд Мюллера погружается в сюжеты полотен Жуи, развешанных по стенам комнаты еще матерью. Сцены сельские и любовные, красавицы XVIII века, достойные Ватто, чьи кружева юбок трепещут при взлете качелей. Среди этих картин его мать испустила дух, и здесь теперь он храпит каждую ночь. Кокелико вернулась в ванную. Он слышит, как она напевает «Таксист Джо»,[44] потом прерывается, чтобы бросить ему, как всегда, не отрываясь от зеркала:
— И потом, хочу тебе напомнить, что в тебе нет ничего от человека действия! Ты, без сомнения, человек, живущий рассудком. Я уверена, что ты его найдешь, твоего приятеля. А когда дойдет до дела? Как ты поступишь?
Этот частный особняк — последний призрак состояния, заработанного прадедом Мюллера, чья предприимчивость и бережливость превозносились его менее предприимчивыми потомками. И если Грегуар унаследует особняк, если хоть немного его переживет, с ним определенно умрет династия Зиглер, по имени которого была названа механическая мастерская «Зиглер и сын». Мастерская оказалась под угрозой уже во времена слабовольного и мечтательного сына, который приходился Мюллеру дедом, потом его дочери, матери Мюллера, посвятившей себя рулетке и ночным удовольствиям, и правнука изначального владельца, чья страсть к происшествиям привели фабрику велосипедов и охотничьего оружия к полной разрухе, хотя пятьдесят лет назад, по семейным преданиям, она могла бы сравниться с самим «Манюфранс». Франсуа Мюллер хорошо знал, что он не человек дела, в отличие от прадеда, способного с одним лишь дипломом механика создать фабрику и железной рукой управлять армией из почти полутысячи квалифицированных рабочих. Но каждому свое: что бы сделал он, его предок, перед лицом настоящего убийцы? Без сомнения, вернулся бы к станкам, каталогам продаж и расчетным книгам, говоря, что дела не могут ждать.
— Эй!
— Что?
— Если вдруг окажешься с пустым баком, возьмешь ноги в руки и побежишь в полицейский участок или в ближайшее отделение жандармерии. Главное, не садись в первую машину, которая будет предлагать тебя подбросить.
— Да? Можно узнать, почему я должна делать такие абсурдные вещи?
— Потому что служащая миланского банка, которая села в первую попавшуюся машину, была найдена через семь лет похороненной в виде свастики, составленной из частей ее тела.
— И что, это происходит каждый раз, когда у людей кончается бензин? — спрашивает Кокелико, высовывая голову из ванной.
— Нет. Но в 1987-м в Бельгии студентка была убита после того, как в ее машине закончился бензин. Тогда я понял, что это один из способов действия моего убийцы. Один из способов схватить жертву, — говорит Мюллер, изображая типа, сливающего бензин из бака.
— Начнем с того, что, как ты хорошо знаешь, я никогда не вожу машину. Я боюсь.
Кокелико направляется к окну. Он провожает ее взглядом — исхудалое и бледное тело, воплощение колдовского животного начала. Оно в ее огромных глазах, и в расслабленности походки, и в лихорадочной потребности порой выкурить сигарету. Ему всегда нравилось, как она отдается, просто и без церемоний, как улыбается, глядя на небо, нарисованное на потолке, будто девочка — растянулась на траве и разглядывает облака, — или как она затевает разговор на самую невероятную тему.
— Нет жертвы без имени.
— Что? — удивленно говорит она, оборачиваясь.
— Я думаю о неопознанных жертвах, вроде той девушки в аквариуме. Всех ведь устраивает, когда они остаются неопознанными. Впечатлительные умы боятся увидеть своих близких и знакомых на месте этих жертв. Но это неправильно. У всех есть семья, близкие, которые их любят и в глубине души никогда не смогут примириться с их исчезновением.
— На самом деле ты очень сентиментален, хоть и выглядишь стервятником. Я всегда это знала.
— Кок?
— Да? — говорит она, прижимая к голому телу подушку и блуждая взглядом в деревьях Венсенского леса, под которыми бродят воскресные фланеры.
— В сущности, любят всех, правда? У каждого есть кто-нибудь, кто его любит. Как ты думаешь?