Но в его прерывистой и монотонной речи нет ничего случайного. Этот неудержимый словесный поток — его последнее усилие, чтобы все объяснить доктору Ломан. И чтобы отомстить. Но ей не нравится то, что она слышит.
— Я боюсь его, доктор. Я боюсь его до смерти. С другой стороны, даже смерть ничего не даст — он будет там. Все возможно. Он мне сам сказал. И это будет еще хуже. Смерть меня не освободит. Хотя иногда я надеюсь… Но выхода нет. Иногда ваши лекарства мне помогают. Заставляют меня забыть. Я больше никто… Без воспоминаний. Без мыслей. Между двумя мирами. Там он оставляет меня в покое. Не может меня найти. Может, не знает, где меня найти… Великий путешественник. Да, великий путешественник. Как эти, в пустыне. Чтобы лучше распространять слово. На все четыре стороны света. Под защитой каравана. Ноев ковчег. Библия, понимаете? И змей, который произошел оттуда, из Библии. Возникновение мира. Нет границ. С Евой. Женщина и змей. Те, кто погрузили нас в этот ад. Это не вина Адама. Вина Евы. И змея. Первородная грешница. Столько Ев. Наказать. Завлечь праздником. Легко… Череда погубленных душ. Двигаться, чтобы не умереть. Не умереть. Я тоже — я не хочу умирать, доктор. Кто меня там защитит? Вы? Нет. Я так боюсь, доктор. Так боюсь. Он меня видит. Он меня слышит. Я в его власти. Я его вещь, доктор.
Она поднимается, шагает к нему, садится рядом на кровать. Кладет ладонь ему на плечо. Она боится того, что делает, но не может не протянуть ему руку помощи. Она пренебрегает элементарнейшими правилами безопасности. Он может полностью лишиться контроля над собой. Может ее задушить. И Жюльен не услышит, что тут творится. Но он плачет. Он опустошен. Ему нечего больше рассказать. Он ничего ей больше не откроет. Как ребенку, она запускает руку ему в волосы. Они склеены какой-то липкой жидкостью. Он расчесал шрам почти до крови. Она не знает, что делать дальше. Он призывает ее к порядку:
— Не трогайте меня, доктор. Лучше не надо.
Она поднимается. Стучит в стекло двери. Она закрыта на ключ. Надо ждать Жюльена.
— Не трогайте меня, доктор, — повторяет Данте. — Лучше не надо. Я слабый сейчас. Иногда он мною командует.
Она стучит сильнее. Он по-прежнему сидит на кровати. Она слышит шаги в коридоре. Данте не встает. Жюльен открывает дверь. Она выключает в кармане диктофон, который записал монолог Данте. Поворачивается к Жюльену и говорит, что Данте расчесал себе шрам и нужно дать ему таблетки на ночь.
В лесах Амазонки анаконда может не охотиться месяцами. Каждая добыча, которую она проглотила, задушив своими кольцами, насыщает ее бесконечно долго.
Удовлетворив свой аппетит, она становится безвредным и невидимым хищником. До тех пор, пока голод снова не начнет ее мучить.
Но тот, кто называет себя Анакондой из-за ужаса, который внушает это слово, — он анаконда только по имени. И он еще голоден. Поэтому он ищет новую жертву. Вроде грациозной и беззащитной газели. К тому же пока неизвестной. Безымянная часть кладовой хозяина леса.
Каро следит за его движениями, вытаращив глаза, которые, кажется, готовы лопнуть. Он отрезал ей руку. Каро смотрит на нее с ужасом — рука лежит рядом на полу, словно кусок дерева. Каро больше не плачет. Гигантский резак блестит, как вспышка молнии. Он наложил ей повязку, чтобы пережать артерию. В первый раз слышен его безразличный голос:
— Я отрежу тебе руки и ноги, пока ты жива, чтобы ты увидела свастику перед смертью.
Она сжимается и трясет головой. Слезы снова текут по щекам. Она хочет жить. Прожить годы, полные надежд, увидеть свою семью, приласкать собаку, подышать воздухом гор…
Он рукой давит ей на грудь, удерживая на полу, правой сжимает резак, поднимает над головой и по блеснувшей параболе обрушивает его на сустав другой руки, не обращая внимания на конвульсии жертвы, чьи крики заглушает специальный мяч жонглера, заклеенный у нее во рту.
— Когда я отрежу все четыре конечности и расположу их в виде креста, я покажу тебе мою работу. Перед тем, как отрезать тебе голову. Не стоит кричать. Здесь тебя никто не найдет. Я уничтожу все. Ничего тут не останется. Не то что в аквариуме. Слышишь?
От боли она теряет сознание. Он накладывает ей вторую повязку и шлепает по щеке:
— Не сейчас!
Она открывает один глаз.
— В следующий раз я буду извлекать внутренности у живой, — говорит он самому себе. — Если все сделать правильно, она еще какое-то время поживет. Но сначала отрезать конечности.
Тогда шлюшка сама убедится в их сходстве — она с кишками, обернутыми вокруг туловища, и он с большой анакондой, чьи кольца покрывают его грудь и спину, оплетают тело и оживают при малейшем его движении. Он силен, как анаконда. Он незаметен, как она, способен двигаться, сливаясь с пейзажем. И, как у нее, его территория охоты — это его королевство, и те, кто находятся здесь, становятся его скотом. Она давно живет и безраздельно царствует здесь. Даже кайманы боятся ее колец. Их челюсти не трогают ее, и их чешуйчатый панцирь не может противостоять ее силе.