Так и сделали. До контрольного поста на границе добирались три часа из-за ветра и засыпавшего дорогу снега. Замерзли даже те, у кого еще работал электрообогрев. На полпути Мишель обессилила, села в снег и заплакала. Пришлось Патрику нести дочь на руках. Когда перешли границу, русские пограничники быстро посадили всех в автобус и отвезли к расположенной неподалеку огороженной площадке, застроенной большими зданиями, похожими на надувные ангары. У входа в одно из них всех и выгрузили. Здесь им велели очиститься от снега и дали с час посидеть в тепле, напоив горячим какао. Каждому выдали инструкцию, отпечатанную на трех языках. В ней кратко описывалась процедура отбора. Детей до десяти лет от нее освобождали, для остальных никаких исключений не делалось.
– Возьмите дочь с собой, – сказал Николь один из проверяющих. – Пусть девочка все время будет с вами, чтобы ее потом не искать. Это у нас сегодня затишье, обычно людей намного больше.
Все прошли в большой зал, уставленных столами, на которых стояли то ли компьютеры, то ли терминалы. Время прохождения тестов каждому считалось отдельно, начиная с первого ответа. Все выбирали родной язык и быстро проставляли напротив вопросов один из предусмотренных тестом ответов. Если кто-то начинал не укладываться в отпущенное время, система подгоняла его звуковыми сигналами. Первый тест все прошли быстро, на второй времени отвели гораздо больше. Проверяющие быстро рассортировывали всех на три группы. Человек тридцать безусловно принятых, в число которых вошла вся семья Патрика, кроме него самого, отвели в небольшое помещение и велели ждать. Пятерых, которым было отказано, куда-то увели. Остальных стали по одному вызывать в шесть небольших кабин для беседы. Вызвали и Патрика.
– И что с вами делать, месье Берто? – спросил его уже немолодой офицер, сидевший за небольшим столом. – Присаживайтесь, побеседуем. Мы уже два месяца ведем здесь прием желающих получить помощь. Как правило, ее получают. Но некоторым приходится отказывать. Не потому что у нас нет возможности их принять, просто они по той или иной причине нам не подходят. С вашей семьей нет никаких проблем.
– А чем вам не угодил я? – похолодев, спросил Патрик.
– Вы слишком конфликтны, – пояснил офицер. – Сейчас вы прижаты обстоятельствами и готовы согласиться со многим. Но пройдет совсем немного времени, и эта черта вашего характера даст себя знать.
– Но мою семью вы примите? – спросил он, поднимаясь со стула. – Они это не я.
– Сядьте! – повелительно указал на стул офицер. – Я вам еще не отказал, иначе вас бы вывели на улицу с теми пятью бедолагами. Как вы себе это представляете? Мы выгоним вас на смерть и возьмем сына? И он нам никогда не припомнит смерть отца? Да и ваша жена этому вряд ли обрадуется. Безусловно принять я могу лишь вашу дочь. У вас нужная нам специальность и высокая квалификация. Вы безусловно можете стать полезны, но можете принести и вред. Я вам могу предложить следующее. Мы вас принимаем на срок в один год и будем присматривать. Не бойтесь, ходить за вами хвостом никто не собирается. Просто в случае, если вы в ответ на обиду или оскорбление сломаете кому-нибудь руку или выкинете еще что-нибудь подобное, очутитесь опять у поляков.
– Так что, все терпеть? – вырвалось у него.
– А я вам такого не говорил, – возразил офицер. – Люди есть люди, и они без конфликтов жить не могут, даже наши. Что уже говорить о недавно принятых эмигрантах. Можете судить по себе. Только настоятельно советую учиться держать себя в руках. Запомните, что во всех местах общественного пользования установлены камеры видеорегистраторов. Раньше такого не было, да и сейчас ставят только там, где селят эмигрантов. По мере того как вы станете своими, аппаратуру будут убирать. В комнатах ничего такого не устанавливалось и не будет. Если у вас возник конфликт, обратитесь в ближайший орган власти или своему участковому работнику милиции. Имея запись, будет легко определить виновного. Если что-то случилось в вашей или чужой квартире, включайте запись комма. Тогда, даже если вас вынудят на рукоприкладство, разбираться будут с обоими по записи. Идите к своей семье, они наверняка волнуются. Через полчаса вас воздухом доставят в Центр, где накормят и поселят на ближайшие десять дней. Это время отведено для начального обучения русскому языку и правилам нашего общежития. После этого дадут уже нормальную квартиру. И сходите за вещами, увозить вас будут через другой выход.
– Так чем все закончилось с этим флотом? – спросила Лида за ужином. – То, что корабли во Владивостоке, я знаю, меня интересуют моряки.
– Один корабль адмирал отпустил, – сказал Алексей. – На нем уплыли три сотни сторонников мужской любви. Вряд ли их кто-то примет с распростертыми объятиями, но любовь – это святое! Да, ядерное оружие с него сняли. Слушай, не мешай ужинать, а то я из-за этой рыбы на обеде нормально не поел. Терпеть не могу рыбу, а меня еще уговаривали заняться ее разведением. А речная, по-моему, еще хуже морской: одни кости.
– Так мы не разводим карпов только из-за того что ты их не любишь? – удивилась Лида. – У тебя совесть есть?
– Тебе лучше знать: сто лет живем вместе. А не разводим потому что слишком много канители. В открытых прудах рыба дешева и заниматься ею легко. Под землей это сложнее. С курятиной мороки меньше, да и вообще...
– Ладно, кушай, потом поговорим. Не знаешь, что сегодня в выпуске новостей?
– Сейчас закончу с ужином, я тебе все новости расскажу не хуже телевизора. Да и нет сегодня ничего особенного, разве что на границе с Польшей появились первые американцы.
Через десять минут он, уже умывшись, подошел к жене, которая взяла его коммуникатор и забралась с ним на диван.
– Раз у тебя нет новостей, давай я покажу тебе одну запись, – предложила она Алексею. – Мне ее на твой комм сбросила одна знакомая.
– Не надо никому давать мои каналы связи, – недовольно сказал муж. – Могла бы записать на мобильную память. Ладно, показывай, что у тебя такое интересное.
– Мы с тобой, – пояснила Лида. – Узнаешь?
– Ты в роли мамаши, – прокомментировал запись Алексей. – А это волки. Как я забыл о регистраторах! И давно это смотрят?
– Уже пару месяцев, если не больше. И мне никто не говорил, сама случайно увидела. Я еще думала, чего это на меня все таращатся, теперь ясно. Как же – обезьянья Мадонна!
– Мне, между прочим, тоже никто даже словом не обмолвился. А ведь наверняка смотрели. Я еще кое с кем разберусь. Плохо, но раз это пошло по рукам, нужно использовать для дела. Дам команду кому нужно, чтобы ненавязчиво распространили эти записи среди иммигрантов и довели до их сведения, что животные настолько страшные, что к ним даже обслуживающий персонал боится подходить.
– Ты серьезно?
– Абсолютно. Помнишь, что о нас писали в западной печати? А ведь они одну ее и читали. Что-то в голове наверняка отложилось. Как ты думаешь, много у них будет уважения к стране, в руководстве которой такая одиозная личность, как я? Они ведь к нам сюда прибежали не от большой любви, а из-за страха смерти. Благодарны, конечно, но благодарность имеет обыкновение проходить. Уважение мы у них заработаем, а нам надо чтобы не только уважали, но и любили. Не нас с тобой, а наш народ, нашу страну. Только тогда они станут своими. А пока пусть смотрят. Наши-то ни в какую божественность не поверят...
– Ты уверен? – спросила Лида. – Подержи комм, я сейчас приду.
Она ушла на кухню и через пару минут вернулась с ножом в руке.
– Вроде чистый... – с небольшим сомнением в голосе сказала она. – Смотри!
Зажмурившись, она провела ножом по ладони. Порез сразу же окрасился кровью.
– С ума сошла! – Алексей отбросил комм, схватил у нее нож, порезав при этом палец. – Черт! Пойдем смоем кровь и продезинфицируем!
– Не суетись, – сказала Лида. – Тоже порезался? Так даже лучше. Смотри, вытираю все платком. Вуаля! Теперь давай свой палец. Как тебе?
– Давно узнала? – спросил он, с удивлением рассматривая палец, на котором не было и следа пореза.
На ладони жены виднелась тоненькая ниточка шрама, которая исчезала прямо на глазах.