– Бумагу я тоже положил в сейф, – сказал Старостин. – Чернила не нужны?
– Спасибо, не нужно, – Алексей взял авторучку и провел ею по лежавшей на столе салфетке, оставив тонкую черную линию. – Видишь, как работает? Это не чернила и не паста, а не пойми что. Такое впечатление, что она как-то меняет бумагу. Так что для работы у меня все есть. Послушай, Михаил, мне нужно смотаться в Москву. Надо купить для жены пару пижам и майки. Она в четырех стенах закисла и хочет заниматься спортом.
– Спортом в пижаме?
– А чем тебе не нравиться пижама? От нее нужны только штаны, но и верх пригодится, если будет использовать по прямому назначению. Если есть что-то другое, можно купить и его. Лишь бы была просторная одежда из тонкой, прочной ткани. Я хорошо вожу машину и, если доверяете, могу смотаться сам, только я эту Москву плохо знаю, особенно на окраинах.
– Машину-то я тебе доверю, – ответил Старостин, – но есть указание тебя одного никуда не отпускать. И дело здесь не в недоверии. Ты слишком ценен, чтобы так рисковать. Мало ли что может случиться! Давайте я сегодня смотаюсь домой на пару часов раньше обычного, и все сам куплю. Спрячь свои деньги, потом рассчитаемся. А тебе, Лида, никто не запрещает гулять по территории. Вот за ворота одну не выпустят.
– Вот ты у нас какой ценный кадр! – сказала Лида, когда подполковник попрощался и ушел. – Охраняют почти как Сталина. И пистолет дали. Заряжен, кстати?
– Да, сегодня выдали. Но пока не пристрелял. Ладно, раз принесли работу, работой и займусь. А как твои дела с моим портретом?
– Все быстро вспомнилось, – ответила жена. – Но о результатах говорить еще рано. Так что я тебя прошу в мои рисунки не лезть.
Берия был в растерянности. Он был слишком умным и предусмотрительным человеком, чтобы не задумываться о своей судьбе после смерти Сталина. Врагов и просто тех, кому он мешал в борьбе за власть, было предостаточно. Ему же уже вся эта суета начала понемногу надоедать. Сказывалась и усталость, накопившаяся за годы войны. Ирония заключалась в том, что он не мог все бросить и уйти. Это для него было равносильно самоубийству. Поэтому единственным спасением было сохранить власть, а лучше – забрать ее как можно больше. Именно это ему сегодня предложил вождь. Поначалу он не поверил ни в каких пришельцев из будущего. Коба постарел, и нашелся ловкач, который запудрил мозги старику. По мере чтения книги в нем зародилось и начало крепнуть ощущение того, что все так и должно случиться, что написан не чей-то вымысел, а самая настоящая действительность. Он хорошо знал всех, о ком писалось, и знал, чего от них ожидать. Так вот в тексте он не нашел ни одной нелепости, а многочисленные фотографии придавали прочитанному достоверность. Когда Сталин спросил, мог бы Лаврентий его убить или нет, Берию прошиб холодный пот. Он хорошо знал вождя и понял, что за этим вопросом лично для него скрывается что-то страшное. Рассказ об убийстве Сталина только укрепил его в этой мысли. Мог ли он в этом участвовать? Конечно, мог, а может быть, и участвовал. За пять лет Сталину могло многое прийти в голову, могла прийти и мысль обновить свое окружение. Их многое связывало, но в политике личные пристрастия значат очень мало. Поэтому в случае угрозе жизни он бы не колебался. Жизнь – это высшая ценность, без которой все остальное вообще теряет смысл. Так почему тогда он, а не Коба? Слава богу, что так вовремя принесло этого пришельца! Если все написанное в книге верно, этот Алексей спас ему жизнь. А, может быть, наоборот, сократил. Берия отдавал себе отчет в том, какую тяжелую ношу взвалил на него вождь. Схватка с верхушкой партии будет насмерть. Поддержка Сталина значит многое, без нее за это не стоило и браться, но и с его поддержкой можно было запросто остаться без головы. Стоит ему только ошибиться, а им понять, что именно затевается и какие ставки, и лучше будет застрелиться самому. Ну ничего, работы он не боялся, а рисковать своей шкурой все равно пришлось бы, не сейчас, так позже. Лучше уж сейчас вместе со Сталиным. Надо тщательно продумать, что говорить Судоплатову, а завтра обязательно съездить к Сталину дочитать книгу. И с этим Алексеем нужно познакомиться ближе. Он его видел один раз и очень недолго, но парень понравился. Это что же должны были написать о нем, если этот Алексей его заочно так невзлюбил? А в его жене есть что-то необычное. Чем-то она его зацепила, жаль, что придется оставить в покое. Но увидеть ее снова он бы не отказался.
– Общая подготовка у вас ни к черту! – сказал Алексей двенадцати офицерам, построившимся перед ним в шеренгу. – У большинства неплохо развиты мышцы, но плохая дыхалка, да и растяжки... тоже хреновые. Для кабинетных капитанов и майоров все выше всяческих похвал, но, с моей точки зрения, у вас «на отлично» только стрельба, да еще большинство неплохо управляется с ножом. Рукопашники из вас слабые. Могу подтянуть, но придется поработать. Кто к этому не готов, лучше уйдите сразу. Ну не хотите – как хотите! Я вас предупредил. И учтите, что я все буду выполнять вместе с вами и не потребую ничего такого, чего бы вы не в силах были сделать. А для начала разомнемся и пробежим вокруг дачи двадцать кругов.
– Ну ты и зверь! – сказал Старостин, когда Самохин закончил тренировку. – Ребята от тебя ушли чуть живые. Может быть, уменьшишь нагрузку? А то ведь разбегутся.
– Я это сделал специально, – признался Алексей. – Двенадцать человек для группы многовато. Поэтому я их малость прижал, чтобы самые слабые отсеялись. И мне будет легче работать с остальными, и им больше пользы. Михаил, вы натащили слишком много матов, поэтому я у вас парочку на время конфискую. Ковер на веранде хороший, но его мало для занятий. Да, кстати, ты привез, что собирался купить?
– Привез и уже отдал, – ответил Старостин. – Давай помогу донести один мат, тебе оба сразу нести неудобно, заодно и рассчитаешься.
Они свернули каждый по одному мату, обвязали веревками и понесли к воротам.
– Уже не устраивают диваны? – спросил дежуривший майор. – Правильно, на полу спать просторней.
– Хватит зубоскалить! – прервал его Старостин. – Открывайте лучше ворота.
Через десять минут маты оказались на веранде, а Самохины, поблагодарив Михаила Гавриловича за помощь, направились обедать. В коридоре они столкнулись с вышедшим из прихожей Берией.
– Здравствуйте, – сказал Берия. – Далеко собрались?
– Здравствуйте, Лаврентий Павлович! – поздоровалась Лида. – Идем на кухню за обедом.
Алексей ограничился приветствием.
– Вам разве не подают? – удивился Берия. – Ладно, если вы не против, пообедаем вместе. Я тоже себя как-нибудь сам обслужу. У товарища Сталина обед поздно, а я уже проголодался.
– Мы не против, – сказал ему Алексей. – У товарища Сталина малая столовая, на мой взгляд, мала только по названию.
Они прошли на кухню и, взяв подносы, подошли к поварихам. При этом Берия шел последним.
– Как же так... – растерялась старшая из них. – Лаврентий Павлович, что же это вы сами? Сейчас вам все накроем...
– Ничего, я и сам возьму, – ответил он. – Накладывайте всем по очереди.
За столом Берия сел слева от Лиды. Все утоляли голод молча, а когда первое и второе были съедены, он спросил у Алексея:
– Не скажете, что там такого было написано в ваших книгах, что вы на меня по-прежнему смотрите букой, даже после разговора с товарищем Сталиным? Этот вопрос уместен за столом? Я вам не испорчу аппетит?
– В пору моей молодости всю вашу деятельность на посту наркома сводили к развязыванию репрессий, – ответил Алексей. – Даже после отставки Хрущева эта оценка не изменилась. Ну и, само собой, женский вопрос. Причем ходили слухи, что женщин для вас чуть ли не отлавливали на улицах. Я здесь недавно и лишь вчера узнал о вас кое-что от товарища Сталина. Нелегко, знаете, сразу отбросить все, что столько лет вдалбливали в голову, тем более что я не уверен, что все это неправда.
– Значит, репрессии, – кивнул Берия. – Я примерно так и думал. Ну что же, придется мне вас немного просветить. Вы знаете, что при Дзержинском массовых репрессий не было? Хорошо. Феликс Эдмундович набирал кадры ВЧК, абсолютно не обращая внимание на их национальность. Он был поляком, но взял в центральный аппарат только одного своего соотечественника. Для него главным были преданность делу революции и деловые качества. Все началось, когда наркомом стал польский еврей Ягода.