ARCHIVE_OF_LOST_MOMENTS
Архив Потерянных Мгновений.
Прибор должен был стирать их. Но он, видимо, всё помнил.
Он открыл папку. Длинный список файлов. Каждая — его ошибка, его провал, его неловкость. Столовая_Падение_Подноса.log. Парк_Испачканное_Мороженое.log. Ужин_Ожог_Кофейник.log.
Он прокрутил список вниз. К сегодняшнему дню.
Вот он. Кафе_Успех.log. Файл, который он только что прожил. А рядом, строчкой ниже, был другой.
Кафе_Катастрофа.log.
Рядом с ним мигал маленький, настойчивый красный индикатор. РИСК ПРОВАЛА: 98.2%.
Логика, выжившая в нём, кричала, что нельзя. Это мазохизм. Зачем смотреть на свой провал, на свою боль, на унижение?
Но пустота от «успеха» была настолько невыносимой, чёрной, что боль от провала казалась спасением.
Боль была бы чувством. Боль была бы живой.
Ему нужно было увидеть. Понять, какой именно катастрофы он избежал. Что было в тех 98.2% риска, что могло быть хуже этой мёртвой тишины внутри.
Палец завис над названием файла.
А потом нажал.
Экран погас. На секунду воцарилась абсолютная темнота. А затем на нём появилось дрожащее, подёргивающееся, как на старой видеоплёнке, изображение. То же кафе. То же время. Та же Лена, произносящая свою первую, примирительную фразу.
И его собственное лицо. На котором вот-вот появится совсем другое выражение. И он вот-вот скажет что-то совсем другое. Что-то катастрофическое.
Что-то настоящее.
Глава 9: Архив потерянных мгновений
Треск.
Сухой, как статический разряд, он разорвал тишину лаборатории. На чёрном экране «Корректора» пронеслась горизонтальная помеха, потом ещё одна. Белый шум зашипел, словно издыхающий динамик.
Алёша вжался в кресло.
Он смотрел не в монитор. Он смотрел в забракованное, выброшенное им же будущее.
Гудение машины, казалось, сгущало сам воздух. Заполняло комнату, мешая дышать. Монотонный, ровный гул, который раньше успокаивал, теперь звучал как дыхание чего-то чужого.
Картинка проступила сквозь помехи. Дрожащая, выцветшая, словно старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Та же кофейня. Те же чашки.
И Лена.
Она сидела напротив него, теребя бумажную салфетку. Звук был рваным, слова тонули в шипении, но её губы только что сложились во что-то примирительное.
А потом точка зрения сместилась, и Алёша увидел себя.
Или не себя.
Он ждал холодную, выверенную ярость победителя. Безупречную маску, которую так тщательно конструировал. Но с экрана на него смотрел незнакомец. Истощённый, с тёмными провалами глаз. Взгляд растерянный, почти детский. Губы сжаты в тонкую, едва заметно дрожащую линию.
Это было лицо не обвинителя. Это было лицо человека, распадающегося на части.
Что-то холодное и острое прошло вдоль позвоночника.
Его двойник на экране открыл рот. Голос, прорвавшийся сквозь шипение, был его собственным, но надломленным, хриплым.
— Я… я не понимаю, Лена.
Каждое слово давалось с усилием.
— Зачем?
Пауза. Судорожный, короткий вдох.
— Эта папка… тот мужчина… Ты… ты просто играла со мной? Всё это время? Это всё было… ну… расчёт?
Вопрос не обвинял. Он молил. В нём не было гнева, только тихое, звериное недоумение преданного.
Алёша, настоящий, замер. Он знал, что сейчас будет. Презрение. Холод. Она встанет и уйдёт, оставив его одного в его «катастрофе». Так предсказала машина.
Но Лена на экране не двинулась.
Её лицо изменилось. Маска ироничной усталости треснула и осыпалась, обнажив нечто беззащитное. Чистое изумление. Она смотрела на его дрожащего двойника так, будто впервые увидела его по-настоящему. Будто сквозь броню формул и неловкости наконец-то проступило что-то живое.
И страдающее.
Она открыла рот. Закрыла. Пальцы, рвавшие салфетку, застыли.
— Алёша… — её голос сорвался.
И тут её прорвало.
— Дурак! — выпалила она. Голос дрогнул, но не от гнева. От чего-то другого. — Какой же ты дурак!
Она вскочила. Но не чтобы уйти. Она опёрлась костяшками пальцев о стол, наклоняясь к нему, и её глаза яростно блестели.
— Ты правда думаешь, я шпионка? Промышленный шпион? Алёша, ты сошёл с ума? Ты меня вообще не знаешь!
Она замолчала, тяжело дыша.
— Я должна была… писать на тебя отчёты, следить за приборами… А вместо этого… — она запнулась, и голос упал до шёпота. — Вместо этого я смотрела на тебя. На этого гениального идиота, который боится заказать кофе и объясняет официантке про энтропию остывшего капучино. Я смотрела, и…
Она резко замолчала.
По её щеке медленно скатилась слеза. Одна. Она сорвалась с подбородка и упала на стол.
В динамиках «Корректора» раздался тихий, но противоестественно усиленный звук.
Плинк.
Этот звук. Звук крошечной капли солёной воды, ударившей о лакированное дерево. Он оглушил Алёшу сильнее любого крика. Он был неоспоримым. Физическим.
Это была сама жизнь.
Лена на экране быстро смахнула слезу.
— И я влюбилась в тебя, идиот, — закончила она. Тихо, но твёрдо. — В настоящего. Не в того, кем ты стал последние недели. А в того, кто рассыпал чертежи в коридоре.
Запись шла. Алёша сидел, не дыша. Пустота, оставшаяся после его фальшивого триумфа, начала заполняться чем-то горячим и едким.
Его двойник на экране выглядел раздавленным. Он смотрел в стол, и плечи его поникли. Он не знал, что сказать. Спустя вечность он поднял глаза.
— Я… я не знал.
И тут Лена, глядя на его растерянное лицо, тихо фыркнула сквозь слёзы. Губы её дрогнули в измученной, но тёплой улыбке.
— Господи, Алёша, где ты таких фильмов насмотрелся?
Его двойник молчал. В его голове, должно быть, происходил коллапс всех его аксиом. И только после долгой, опустошающей паузы он медленно протянул руку через стол. Просто протянул и оставил ладонью вверх.
Жест полной капитуляции.
Лена смотрела на его руку. Секунду. Другую. А потом, с той же усталой улыбкой, накрыла её своей.
Взгляд Алёши был прикован к их сплетённым пальцам на зернистом экране. К этому самому тёплому моменту их отношений. Моменту, рождённому из полного провала.
И его пронзило. Чувство настолько острое, что он задохнулся.
Это была не боль.
Это была зависть.
Чёрная, липкая, удушающая зависть к самому себе. К тому парню на экране. К этому неудачнику, который не побоялся быть слабым и смешным. Который рискнул пройти через унижение и получил в награду правду. И тепло её руки.
Он, победитель с рейтингом успеха в 94.7%, не получил ничего. А этот проигравший… он получил всё.
Осознание не родилось мыслью — оно ударило в солнечное сплетение, вышибая воздух.
«Корректор» не ошибся.
Он солгал.
Его алгоритм, заточенный на «минимизацию краткосрочного риска», определил эту сцену — сцену предельной уязвимости и примирения — как катастрофу. Потому что она требовала пройти через пять минут невыносимой душевной боли.
Прибор искал для него не счастья. Он искал для него самый безопасный, самый стерильный путь.
Путь труса.
Глухие коридоры НИИ тонули в дежурном свете. Степан Макарович, вахтёр, закончил обход. Вернулся на свой пост, к столу с вечным стаканом остывшего чая.