— Мне нужно подумать. Одной.
Она не сказала «уходи». Но и не сказала «останься». Она бросила его в пустоту. В ту самую квантовую неопределённость, которая всегда была для него страшнее любой катастрофы.
Он кивнул. Просто кивнул, потому что слова закончились.
Развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Он брёл обратно. Дождь почти прекратился, оставив после себя сверкающие лужи и чистый, холодный воздух. Город снова обрёл резкость, но Алёша его не видел. Шёл на автопилоте, оглушённый тишиной, которая осталась после её слов.
Институт встретил его темнотой и запахом старой пыли. Только на вахте горела лампа. Семёныча на месте не было — ушёл делать обход. Но на его столе, в косом жёлтом свете, стоял маленький глиняный горшок.
Фиалка.
Алёша замер. Один-единственный упрямый зелёный росток тянулся к лампе. Раньше он видел в нём лишь смешную причуду старого вахтёра. Теперь — простое утверждение.
Жизнь цепляется.
Этого было достаточно.
Он вошёл в свою лабораторию. «Корректор» молчал, его тёмный экран казался слепым. Алёша даже не посмотрел в его сторону. Обошёл стол, заваленный схемами, и его взгляд остановился на том, что он игнорировал месяцами.
В дальнем углу, под пыльным брезентом, стояли дедовы часы. Тёмное дерево, пожелтевший циферблат с римскими цифрами, маятник, застывший навсегда. Механические. Сломанные. Единственная вещь в этой комнате, не имеющая отношения к квантовой физике. Вещь, связанная с памятью. С тем временем, когда ошибка была просто ошибкой.
Он подошёл и стянул чехол. В воздух взметнулось облачко пыли. Провёл пальцем по стеклянной дверце. Открыл её. Застывший мир латунных шестерёнок, тонких пружин и рычажков.
Мёртвый механизм.
Он принёс свою лампу, поставил рядом табурет. Придвинул ящик с набором точных инструментов — тех самых пинцетов, которыми он паял микросхемы для своего чудовища.
Алёша сел на пол перед часами. Он не знал, простит ли его Лена. Не знал, уедет ли она. Не знал, что будет завтра.
Но он знал, что может сделать прямо сейчас.
Он взял тонкий пинцет. Рука, державшая инструмент, была абсолютно твёрдой. Та самая точность, унаследованная от отца, теперь служила другой цели. Он склонился над механизмом, и в ярком свете лампы увидел её. Крошечную шестерёнку, соскочившую с оси.
Она заклинила весь ход времени.
Это требовало предельной концентрации, но не лжи. Порядка, но не симуляции.
Он аккуратно подцепил пинцетом заклинившую деталь.
Перезагрузка.
Без сохранения.
Глава 11. Прыжок в неизвестность
Тик-так.
Звук был твёрдым. Его можно было взвесить в ладони. Он капал в тишину лаборатории, вытесняя привычный гул старых трансформаторов, вымывая шёпот альтернативных реальностей из углов.
Тик-так.
Это был пульс единственной, неветвящейся прямой.
Алёша сидел на полу. Спиной прислонился к ножке стола, руки безвольно лежали на коленях. Он сделал это. Не рассчитал, не предсказал, а просто сделал. Починил что-то настоящее. Что-то, что жило своей механической жизнью, подчиняясь только пружинам и шестерёнкам, а не его панике.
Напротив, в высоком деревянном ящике, качался маятник. Его медная линза ловила свет единственной лампы и бросала на стену бегущую тень. Туда-сюда. Тик-так.
Это было просто. Как решённая задача.
Он закрыл глаза, вслушиваясь. Тишина в голове больше не звенела угрозой. Она была просто… отсутствием шума.
Дверь лаборатории скрипнула. Тихо, будто извиняясь.
Алёша открыл глаза.
На пороге стояла Лена.
Плащ на ней был тот же, тёмный, влажный от ночного дождя. Волосы, стянутые в хвост, казались почти чёрными. Она смотрела не на него. Её взгляд был прикован к часам, к ровному танцу маятника.
Он медленно поднялся. Колени хрустнули, как сухая ветка.
— Идут… — сказала она.
Её голос был почти шёпотом. Он утонул бы в прежнем гуле лаборатории, но в этой новой, хрупкой тишине прозвучал оглушительно.
— Лена… — начал он, но слова застряли.
Она наконец посмотрела на него. И он увидел, что в её взгляде не было ни злости, ни обиды. Только усталость. И решение.
— Прежде чем мы что-то решим, Алёша, ты должен знать правду, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты был прав в одном. Я была с тобой не до конца честна. Это… моя работа.
Он замер.
— Я из службы внутренней безопасности НИИ. Мы несколько месяцев засекали странные вещи. Сначала — чудовищные, рваные энергоскачки из твоей лаборатории. Потом они прекратились, но на общих счётчиках крыла всё равно осталась аномалия — короткие, но невероятно мощные всплески, которые никто не мог объяснить. Будто что-то на микросекунды потребляло энергию целого квартала. Думали, диверсия. Промышленный шпионаж. Моя задача была — выяснить. Осторожно. Войти в доверие.
Она сделала шаг внутрь. На его территорию.
— Я устала, Алёша, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Я устала от планов. От продуманных маршрутов и правильных ответов. От своей работы, от твоей машины, от всего этого. Я устала от кофе в «правильных» кофейнях и комплиментов, которые звучат так, будто их прочитали с экрана.
— Я тоже… — выдохнул он. Воздуха не хватало. — Я всё понял, Лена, правда… Я…
— Тогда поехали.
Она сказала это мягко, но в её голосе не было места для возражений. Она перекрыла ему путь к новому потоку бессвязных оправданий.
Алёша моргнул. Мозг, привыкший к анализу, выдал ошибку.
— Куда?
На её губах появилась тень той самой улыбки. Живой. Ироничной.
— Не знаю, — сказала она. — На вокзал. Возьмём билет на первую электричку, которая пойдёт хоть куда-нибудь. На запад, на восток — всё равно. Без вещей. Без планов. Без гарантий.
Она стояла на границе его упорядоченного мира и внешнего хаоса.
И это не было предложением.
Это был ультиматум.
Тест, для которого не существовало формул.
Тишина стала такой плотной, что сквозь неё снова пробился звук. Тик-так. Тик-так.
Ровный, механический, предсказуемый ритм. Звук идеального порядка. Звук клетки. Он только что починил её, и теперь она отсчитывала секунды его новой, «правильной» жизни.
Паника была не чувством — она была физическим явлением. Воздух в лёгких стал плотным, как ртуть. Мир сузился до двух точек: неподвижной Лены и спасительного тёмного угла, где ждал «Корректор».
Ошибка обнуляет вклад.
Голос отца. Не воспоминание — клеймо в мозгу. Отчётливое, как удар.
Нет. Он не может.
«Не делай этого!» — кричал разум, только что познавший вкус свободы.
Но тело не слушалось. Тело помнило страх. Инстинкт, отточенный годами избегания боли, оказался быстрее мысли.
Его рука дёрнулась сама.
Потянулась в тёмный угол, к ящику, который всё это время молчал и смотрел.
К «Корректору».
Лена видела. Она ничего не сказала. Просто смотрела, как его пальцы находят тумблер.
Щелчок.
Экран вспыхнул холодным, мертвенным светом, заливая его лицо синевой. Алёша не спросил вслух. Он заорал мысленно, отчаянно, как молитву: «Что делать?!»
Прибор, созданный для минимизации рисков, столкнулся с задачей без единой константы. Поехать в никуда. Без плана. Без гарантий.
Абсолютный хаос.
Его логика треснула.
На экране не было текста. В воздух вырвался сноп вибрирующих, искажённых голограмм. Каскад худших сценариев обрушился на Алёшу, как ледяной душ.