Вспышка. Он и Лена в дребезжащем тамбуре электрички. Их лица перекошены злобой, они кричат друг на друга, но слов не слышно.
Вспышка. Он один на тёмном, незнакомом перроне. Проливной дождь. Красные огни уходящего поезда тают в темноте.
Вспышка. Разбитая машина на переезде. Вой сирены, пробивающийся сквозь помехи.
Вспышка. Он сидит в грязной привокзальной забегаловке, согнувшись от острой боли в животе. Его лицо зелёное в свете дешёвой вывески.
Вспышка. Он хлопает себя по карманам, его лицо — маска ужаса. Пусто. Нет денег. Нет документов. Ничего.
Изображения мелькали с бешеной скоростью, вызывая тошноту. Динамики прибора, молчавшие до сих пор, ожили. Это был не голос. Это был нарастающий, панический электронный визг, от которого закладывало уши. Сквозь него прорывались обрывки фраз, сгенерированных обезумевшим алгоритмом:
>АНАЛИЗ… ОШИБКА… ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ…
>РИСК: 99.7%… 99.8%… 99.9%…
>НЕПРИЕМЛЕМЫЙ УРОВЕНЬ ЭНТРОПИИ…
>СИСТЕМНЫЙ СБОЙ… КАСКАДНЫЙ ОТКАЗ…
>КАТАСТРОФА. КАТАСТРОФА. КАТАСТРОФА.
«Корректор» не советовал. Он кричал. Кричал визуализацией его собственного, глубинного ужаса. Кричал голосом его страха: «Видишь? Видишь, что бывает, когда нет плана? Хаос — это боль. Непредсказуемость — это уничтожение. Останься. Здесь. В безопасности».
Алёша стоял, парализованный этим цифровым кошмаром. Он почувствовал, как рубашка противно липнет к лопаткам.
Он застыл между двумя реальностями.
С одной стороны — визжащий, бьющийся в агонии прибор, обещающий неминуемый провал.
С другой — молчаливая, неподвижная Лена.
Он оторвал взгляд от голограмм. Посмотрел на неё. Она не ушла. Она всё ещё была там, в дверях. И смотрела не на машину.
Смотрела на него.
В её глазах не было ни осуждения, ни презрения. Не было даже веры. Было что-то гораздо более редкое и страшное.
Простое любопытство.
Она не боялась, что он сломается. Она просто ждала, что сделает он.
И в этот момент он всё понял.
Эта машина не была его спасением. Она была его тюрьмой. А её визг — это крик тюремщика, который боится, что узник вот-вот выломает дверь.
Ярость. Та, что он почувствовал вчера. Чистая, холодная, как жидкий азот. Ярость на себя. На свою трусость. На этот ящик, который сожрал его жизнь и теперь не хотел отпускать.
Дрожь прекратилась.
Его движения стали резкими и точными.
Он развернулся к рабочему столу. Рука нашла то, что искала. Тяжёлый стальной молоток для калибровки оборудования. Холодная рифлёная рукоятка легла в ладонь как влитая.
Он резко повернулся.
И он закричал. Этот крик вырвал из него всё — годы страха, месяцы лжи. Это был звук освобождения. С этим звуком он обрушил молоток на своё творение.
Первый удар пришёлся в центр. Экран взорвался дождём острой стеклянной крошки. Визг захлебнулся.
Второй — в корпус. Пластик треснул с отвратительным хрустом.
Третий. Четвёртый.
Он бил снова и снова, не разбирая, куда попадает. Крушил микросхемы, рвал провода, превращая своё величайшее достижение в груду дымящегося, искрящего мусора.
Визг оборвался на высокой, тонкой ноте.
Наступила тишина.
Абсолютная. Звенящая.
В воздухе едко запахло горелым пластиком. Запах смерти машины.
Алёша стоял посреди лаборатории, тяжело дыша. Молоток в руке казался неимоверно тяжёлым. Он разжал пальцы. Тот с глухим стуком упал на пол.
Он медленно повернулся к Лене.
Она всё так же стояла на пороге. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было страха. Только изумление.
Он посмотрел ей прямо в глаза. Впервые — без фильтров, без подсказок, без страховки.
Выдохнул остатки паники.
И сказал с новой, обретённой твёрдостью:
— Я готов.
Глава 12: Термодинамика счастья
Наступившая тишина не имела веса. Она была вакуумом. Пустотой, в которой только что схлопнулась вселенная из проводов и микросхем. Едкий, химический запах горелого пластика стал запахом её погребального костра.
Алёша стоял посреди лаборатории. Дыхание срывалось, будто он только что пробежал марафон. Молоток в руке казался чугунным, последней связью с той вязкой паникой, из которой он только что вырвался. Он разжал пальцы. Инструмент с глухим стуком ударился о пол, оставив на старом институтском линолеуме вмятину — маленький кратер на месте большого взрыва.
Он медленно, очень медленно повернулся к Лене.
Она всё так же стояла в дверях. Глаза широко раскрыты, но в них не было страха. Лишь чистое, незамутнённое изумление. Словно она наблюдала не истерику взрослого мужчины, а рождение сверхновой.
Он встретил её взгляд. Впервые — без страховки из будущего, без суфлёра в ухе. Голый, уязвимый, настоящий.
Выдохнул.
— Я готов.
Мгновение тишины. Ещё одно. Лена чуть наклонила голову, прислушиваясь не к словам, а к воздуху, что наступил после них. Потом шагнула вперёд. Пересекла невидимую границу порога, обошла обугленные останки «Корректора», не удостоив их даже взглядом. Подошла и, не говоря ни слова, взяла его за руку.
Её ладонь была тёплой.
Живой.
— Тогда пошли, — сказала она так просто, словно они собирались вынести мусор. — Пока ты не передумал.
Он не передумал.
Она потянула его за собой, и он пошёл, не оглядываясь. Не было ни одной мысли о деле всей его жизни, лежащем в руинах за захлопнувшейся дверью. Он смотрел на её затылок, на выбившуюся из хвоста тёмную прядь. Они пронеслись по гулкому коридору, мимо портрета Ландау и древнего дискового телефона. Прошмыгнули мимо сонной вахтёрши, которая лишь сонно хмыкнула им вслед.
И вырвались на улицу.
Воздух был влажным, пах мокрым асфальтом и листвой. Город шумел, жил своей непросчитываемой жизнью. Они бежали к остановке, и Алёша впервые за много месяцев не вычислял вероятность того, что их автобус уже ушёл. Он просто бежал, держа её за руку, и чувствовал, как ветер бьёт в лицо.
Настоящий ветер.
Вокзал был храмом хаоса. Гул голосов, объявления диктора, сливающиеся в неразборчивую мантру, стук колёс. Пахло вокзальными пирожками, креозотом и пылью. Они замерли перед огромным электронным табло — мерцающей стеной сотен имён, цифр, путей. Сотни веток реальности, и ни одна не была помечена как «оптимальная».
Знакомое чувство подступило к горлу — паническая потребность всё просчитать. Плечи сами собой напряглись, будто готовясь к удару.
Лена, заметив это, ткнула пальцем наугад в середину табло.
— Вот эта. «Малиновка». Звучит съедобно.
Алёша проследил за её пальцем. «18:40. Малиновка — Заозерье. Платформа 3».
— Но мы ничего не знаем об этом направлении, — механически произнёс он. — У нас нет билетов. Нет… плана.
— Вот именно. — Она рассмеялась, и этот звук оказался сильнее подступающей паники. — У нас есть пять минут. Ну, бежим.
Они долетели до касс, сунули в окошко мятые купюры, получили два билета до конечной. Запрыгнули в вагон за минуту до отправления. Двери с шипением закрылись, отрезая их от всего мира.
Электричка тронулась.
Они сидели на жёстких, обитых холодным дерматином сиденьях и тяжело дышали, глядя друг на друга.
— Ну вот, — выдохнула Лена. — Первый этап пройден. Теперь можно подумать, куда мы едем.
Алёша прижался лбом к стеклу. Мимо проплывали серые промзоны, гаражи, склады. Он пытался сориентироваться, понять вектор их движения.