Когда становилось невыносимо, засовывала руку под одеяло. Осторожно, будто кто-то мог войти и увидеть меня, хотя жила одна. Прикасалась сдержанно, словно извиняясь. Знала, где тронуть, чтобы быстро кончить – не расплескать желание, а сбить темп. Потом вытиралась, отворачивалась к стене и засыпала. Мне не хватало чего-то настоящего. Тепла, веса, его дыхания. Грубой ладони на бедре, шепота в шею, чувства: я – чья-та, того настоящего чувства обладания мной..
Но я не искала мужчин. Не умела и не верила, что кто-то сможет смотреть на меня и хотеть. Не уважать, не дружить, не читать мои рассказы, а хотеть – жадно и безумно. Так, как я этого боялась и жаждала.
Мой мир был безопасным. Тихая квартира на последнем этаже. Чашка чая, кошка, стопка рукописей и пустая постель. Всё просто, всё аккуратно и всё – мимо.
Страх... Он не приходит волнами, а живет здесь, где никто не слышит, как я роняю ложку. В шелесте занавески на ночном окне. Вдруг там увидят меня в старом халате, с немытой головой, с лицом: “Извините, что я есть”. Боюсь стука в дверь. Голос сжимается в горле, когда спрашиваю: “Кто там?” Будто само мое существование – дерзость, требующая прощения.
Боюсь зеркал в полный рост. Они в моем понимании предатели - показывают не просто рост, а показывают неправильность. Как будто я собрана из частей, которые не подходят.
Женственность? Чужое, слишком яркое платье, которое украдкой примерила и тут же сняла. Кто я, чтобы претендовать? Чувствую себя обманщицей, покупая тушь или духи. Будто кто-то крикнет: “Ага! Попалась! Ты же не настоящая!”
Даже в одиночестве я не свободна. Мое тело – запретная территория. Прикосновения под одеялом – всегда спешка, украдкой. Пальцы скользят быстро, безласково, лишь чтобы погасить постыдный жар. Стыд обжигает сильнее любого наслаждения. Не смею представить чьи-то руки, губы. От этих картинок внутри все сжимается, а потом – ледяной стыд. Гашу свет и замираю. Дышу робко, будто боюсь разбудить что-то огромное за перегородкой вежливости. Не позволяю себе стонать. Даже мысленно. Хорошие девочки не кричат. Даже в пустоте.
Желание? Похоже на дикого зверька, загнанного в угол. Оно царапается изнутри. Хотеть – неприлично. Опасно. Мамины слова – «не вызывай» – въелись в кости. Желать – значит привлекать внимание. Показать, что чего-то не хватает. Быть уязвимой. А уязвимых – бьют. Или смеются. Лучше молчать - сжать зубы и притвориться, что этой пустоты внизу живота, этого щемящего чувства при виде пары у подъезда – не существует. Мираж. Не для меня.
Мне не хватает... не просто секса. Мне не хватает права. Права занимать пространство. Права хотеть. Права быть замеченной не как помеха, а как... женщина. Даже мысленно произнести «женщина» по отношению к себе – вызов. Я – «та самая», «тихая», «маленькая». Удобная и невидимая.
Поздно ночью, когда кошка спит у ног, а чай остывает, смотрю на стопку рукописей. Мои смелые, ненасытные героини живут там. Они кричат, дерутся, любят, кончают. Они занимают весь мир. Они – все, чем я не могу быть. И я плачу. Тихо, без рыданий. Слезы текут, а я не стираю их. Плакать – проявление эмоций, а я должна быть сильной. Даже для себя, в своей пустоте. Сижу сгорбившись, слушаю, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Отмеряя время, которое проходит мимо. Как и все остальное. Просто... мимо. А я сижу внутри этого «мимо», закутанная в невидимость, как в колючее одеяло. И единственное место, где дышу полной грудью – белый лист. Где могу быть. Хотя бы чужими голосами. Хотя бы чужим бесстыдным, громким желанием.
Тиканье часов в пустоте звучит громче моего дыхания. Тик-так. Тик-так. Секунды просачиваются сквозь пальцы. Сижу сгорбившись над клавиатурой, стараясь занять меньше места даже в своем кресле. Лопатки смыкаются, образуя знакомый панцирь – костяной, тесный, сшитый из тысяч взглядов: «Уберись. Не дыши. Замри».
На экране жила Лика. Моя Лика. Она сорвала платье на средиземноморском балконе, кожа блестела под луной, смех рвал тишину. Ее любовник смотрел на нее так, будто хотел проглотить целиком – в его взгляде не было уважения, только чистая, животная жажда. Лика разрешала. Более того – требовала. Мои пальцы на клавишах холодели. Будто чернила, которыми я писала ее дерзость, высасывали из меня тепло. Я втянула голову в плечи глубже, превращаясь в черепаху.
«Хорошие девочки не ведут себя вызывающе». Мамин голос, въевшийся в подкорку. Я вздрогнула. Вызывающе… А что во мне могло быть вызывающим? Эти 152 сантиметра? Сутулые плечи? Вечно втянутая поза? Я – черновик. Скомканный, с недоведенными линиями. Не соблазнительная. Не женственная. Просто… какая-то. Покупая тушь, чувствовала себя обманщицей. Будто кто-то крикнет: «Ага! Попалась! Ты же не настоящая!»