Закрыла глаза. Представила: я стою посреди улицы. Не прижимаюсь к стене, не извиняюсь, не пропускаю. Просто стою. Занимаю свое крошечное пространство и кричу. Просто потому, что крик рвется наружу. Представление было таким ярким, что по спине пробежали мурашки стыда. Стыда за дерзость мысли. Резко открыла глаза. Комната, тихая и безопасная, показалась вдруг клеткой. Клеткой из вежливости и страха.
Рука потянулась к остывшему чаю. Кошка мурлыкнула. На столе – стопка рукописей. Целые миры, где мои женщины жили вместо меня. Они кричали, дрались, любили так, что стекла дрожали. Они кончали с разметавшимися волосами, не гася стоны. Они хотели. Жадно, без извинений. Алина в последней повести схватила любовника за волосы, требуя… Чего?
Я сжала пальцы. Знаю, чего. Того же, что щемило низ живота, заставляя судорожно засовывать руку под одеяло. Быстро, безласково, лишь чтобы погасить постыдный жар. Стыд обжигал сильнее. Не смела представить чьи-то руки. От этих картин внутри все сжималось в ледяной комок.
«Не вызывай», – шептало мамино эхо. Желать – значит показать уязвимость, а уязвимых – бьют. Лучше молчать и притвориться, что этой пустоты, этого щемящего чувства – не существует. Мираж, который не для меня, а мне не хватало… не просто чужого тела. Мне не хватало права. Права на желание, на пространство. Права быть замеченной не как помеха, а как…
Закусила губу. Даже мысленно назвать себя женщиной – испытание. Я была «та самая тихая». Удобная, невидимая. Моя постель пуста не из-за отсутствия возможностей, а из-за глухой уверенности: никто не сможет смотреть на этот черновик, на эту вечную извиняющуюся тень – и хотеть. Не уважать, не дружить. А хотеть. Грязно, безумно - так, как я этого боялась и жаждала.
Взгляд упал на экран. Лика закинула голову, ее шея – линия вызова. Она не извинялась за свое тело, за свой голод. Она была законченной картиной. Я чувствовала себя карандашным наброском на мятой бумаге.Что-то внутри дрогнуло. Не гнев. Не смелость. Скорее… усталость. Усталость от вечного сжатия. От вечного извинения за свое существование. От этого панциря.
Медленно отодвинула клавиатуру. Поднялась, ноги были ватными. Подошла к зеркалу в прихожей – тому самому предателю. Избегала его годами. Сейчас встала перед ним, не закрывая глаз.
Да, низкая. Да, плечи сведены. Да, взгляд испуганный. Но там, в глубине этих слишком больших (мама говорила – «хороших») глаз, горела искра. Та самая, что заставляла Лику бросаться в омут. Та самая, что заставляла Алину требовать. Та самая, что писала все это – стыдное, но в тоже время прекрасное.
Я не расправила плечи, не встала гордо. Просто посмотрела. Прямо в глаза этому отражению-черновику. И не отвела взгляд. Пальцы потянулись к губам, не чтобы прикусить. А просто… коснуться. Ощутить их теплоту, мягкость. Свои губы. Часть моего тела, несовершенного, но – моего. Территория. Моя.
Стыд накатил волной, знакомой и леденящей. Сделала глубокий вдох. Не чтобы сдержать слезы (они выступили, тихие, соленые), а чтобы наполнить легкие, до конца. Нарушая свое же правило дышать тихо. Я не закричала, не распахнула окно. Так как и не стала Ликой. Отвернулась от зеркала, вернулась к столу. К мерцающему курсору, где жила моя смелая, ненасытная героиня.
Но теперь, когда холодные пальцы снова коснулись клавиш, я не втянула голову в плечи. Просто села чуть прямее. Чуть глубже в кресло. Заняв чуть больше места в своей пустоте. И написала следующее предложение – для Лики, для Алины, для всех моих громких, неудобных женщин. И, возможно, чуть-чуть – для той, что сидела перед экраном, с мокрыми щеками и дыханием, которое наконец не требовало разрешения.
И да... Забыла представиться. Я Алиса. Алиса Штунина, но моя фамилия наврядли что то скажет, но я постараюсь сделать так, чтоб я вам запомнилась...
История только расправляет крылья… А что увидели в ней вы? Поделитесь в комментариях. Для вас пару слов - для меня вдохновение "творить" для вас, мой дорогой читатель...
Глава 2. Письмо с печатью
Мокрая, ветренная осень в Питере - сродни старой пьяной любви. Зачем ты опять пришла, никто не понимает. Будто и не уходила вовсе! Тротуары заваленные листья, рабочих нет, опять забастовку объявили. Вот и вышагиваешь по этой грязной, рваной жиже прилепающей к ногам. Не золотая осень, а мокрый мусор опавших деревьев.