Рука, прежде чем мозг успел остановить, потянулась к мышке. Открыла папку с файлами, сердце колотилось где-то в горле.
— Не делай этого, не выставляй себя дурой. — разум отторгал здравый смысл.
Но пальцы судорожно кликали по клавишам. Роман с Алинкой - глупо. Все таки примитив, а вот рассказик в лифте. Пожалуй, один из самых смелых в моем творчестве. Где было мало слов и много телодвижений, жара, пота, запретной близости на глазах у постороннего. Рассказ, который я писала, задыхаясь от стыда и какого-то дикого, неприличного возбуждения.
— Идеальный материал для насмешек, – прошипел внутренний критик, голосом матери, учителей, всех, кто когда-либо говорил что у меня не получится.
Но я не слушала, уже заполняла электронную форму. Имя. Фамилия. Контакты. Псевдоним? Нет. Пусть видят. Пусть видят эту незаметную Алису Штунину, которая осмелилась написать такое.
— Пусть будет для меня наказанием, – подумала я с горькой иронией. За дерзость смотреть в зеркало.
Клик, и заявка уже отправлена.
Тишина в квартире стала гулкой, даже часы замолчали. Отодвинулась от стола, как будто он стал раскаленным. По телу пробежала дрожь. Что я наделала? Теперь они знали. Кто-то там, в огромном, холодном мире “ЛенКита”, мог прямо сейчас читать мой сокровенный стыд, вывернутый наружу под маской Оли. Мне стало физически плохо. Я вскочила, опрокинув чашку с остатками холодного чая. Коричневая лужица растеклась по столу, заливая квитанцию об оплате интернета. Я не стала вытирать.
Метнулась в ванную, к унитазу, но тошнота была психологической, пустой. Я стояла, опершись лбом о холодный кафель, и дышала ртом, пытаясь загнать обратно вырвавшееся наружу… что? Желание быть замеченной? Надежду? Безумие?
Последующие дни превратились в пытку ожидания. Проверяла почту каждые десять минут, даже ночью, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, где мой текст читали вслух перед смеющейся толпой, а на последней странице стояла печать Черновик, к уничтожению. Я избегала зеркала, снова втягивала голову в плечи. Даже кошка казалась осуждающей. Я вновь пыталась писать, но Олька и Алина замолчали. Словно обиделись, что их выставили напоказ. На экране мерцал пустой документ, отражая мою собственную пустоту.
— Ну что я хотела? – думала я с горьким сарказмом, вытирая пыль с монитора. Признания? Одобрения? Чтобы кто-то сказал: “Штунина, ты гений?” Я фыркнула сама себе. Мои героини не фыркали, они хотели – и брали. А я? Я умела только ждать и бояться.
И вот, ровно через неделю – день в день, час в час – оно пришло.
Письмо не светилось в списке обычных рассылок. Оно лежало отдельно. Строка темы: “Издательство ‘ЛенКит’. Литературный конкурс. От Л. Громова.”
Я замерла. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Л. Громов, имя местной легенды. Гроза начинающих авторов. Редактор, о котором ходили слухи как о гениальном хирурге слова и беспощадном палаче самоуверенности. Его статьи разносили в пух и прах маститых писателей. Почему он? Почему не секретарь, не рядовой редактор? Открыла письмо, щелкнув мышкой так резко, что та жалобно пискнула. Текст был лаконичным, как удар под дых.
Алиса, Ваш рассказ “Лифт” получен в рамках конкурса. Текст – сырой, претенциозный местами, местами – банально пошлый. Однако... В нем есть нечто, заслуживающее минуты внимания. Не мастерство и даже не сюжет. Крик души. Голый, неотшлифованный, но... подлинный. Я хочу с вами поговорить, в моей школе. Кабинет 13. Завтра. 18:00. Не опаздывайте. Л. Громов. P.S. Не надейтесь. Это не означает ничего хорошего.
Я перечитала письмо. Потом еще раз. Сырой... претенциозный... банально пошлый... Слова жгли, как пощечины. Я чувствовала, как краснею, как горит лицо, шея, уши. Стыд. Острый, унизительный. Он увидел. Увидел ту пошлость, тот стыд, который я вложила в персонажей, думая, что прячу его за дерзостью. Он назвал это пошлостью.
Но... Крик. Подлинный. Эти слова бились в висках, как пойманные птицы. Он увидел нечто большее? Не Оленьку, а... Меня? Тот самый крик из тишины, который я не осмеливалась издать сама?
Хочу с вами поговорить. Не приглашаем, не просим подойти. Хочу. Приказ. Кабинет 13. Зловеще. Не опаздывайте. Как команда собаке. Не надейтесь. Это не означает ничего хорошего. Последний штрих, удар ниже пояса. Но почему-то именно это ничего хорошего заставило мое сердце бешено колотиться не только от страха, но и от... чего-то еще. Острого и запретного, как щемящее чувство при виде сплетенной пары, только в тысячу раз сильнее.
Я встала, ноги подкосились, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Взгляд упал на опрокинутую неделю назад чашку. Коричневое пятно на дереве засохло, оставив уродливый след, как клякса на черновике жизни. Теперь на этот черновик положили глаз, глаз Льва Громова.