Просто подошла к окну. Вечерний Питер за стеклом казался огромным, чужим, полным невидимых угроз. Завтра. 18:00. Кабинет 13. Школа Льва Громова. Я представила себя идущей туда. Входящей в это здание, полное уверенных в себе людей. Спрашивающей у строгой секретарши... Меня аж передернуло. Они увидят меня, увидят этот черновик. И Громов... он уже знает. Знает, как я стыжусь.
Страх сжал горло ледяным кольцом, обернулась, глядя на экран. Письмо Громова все еще горело там. Слова “Крик” и “Подлинный” выделялись жирнее остальных.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Не для того, чтобы вглядываться. Просто увидеть отражение – маленькую, испуганную, с огромными глазами на бледном лице. Черновик женщины.
Но где-то там, в глубине этих “хороших”, как говорила мама, глаз, тлела та самая искра. Та, что заставляла Лику рвать одежду. Та, что написала этот “банально пошлый” рассказ. Та, что послала его вопреки всему.
Я подняла руку. Не к губам, чтобы прикусить, а к горлу. К тому месту, где сжимался страх. Сделала медленный, глубокий вдох. Не для того чтобы сдержать слезы, а чтобы наполнить легкие. До конца.
— Он увидел крик, – прошептала я своему отражению, голос хоть дрожал, но звучал победно.
Вернулась к компьютеру, курсор мигал в строке ответа на письмо Громова. Положила пальцы на клавиатуру, они все еще были ледяными. Вгляделась в экран, где имя “Л. Громов” казалось, скалой, о которую мне суждено разбиться и четко, коротко выбила сообщение.
Уважаемый Лев, Буду. Алиса Штунина.
Быстро нажала “Отправить”, пока не передумала и страх не заковал меня снова в панцирь.
Письмо ушло человеку, который уже назвал мой текст пошлым и предупредил, что ничего хорошего ждать не стоит.
Я откинулась на спинку стула. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. По щекам текли слезы – тихие, соленые, как в ту ночь после разговора с зеркалом. Но теперь я не пыталась их смахнуть. Я сидела, глядя в потолок, и глубоко дышала. Стараясь делать это шумно, нарушая все правила тишины и удобства.
Завтра - толком даже не знала, что меня ждет, но черновик моей жизни только что получил первую, оглушительную правку. Красным, по живому. И, возможно, это было только начало.