Блум применил остроумнейшую, на мой взгляд, конструкцию. Игла не выдвигается из шприца (предок заставил выучить слово) и закреплена в нём жёстко. Подаётся он вперёд кулачковым механизмом — так его назвал Блум — ещё до конца его движения сопряжённый с ним «толкатель» начинает давить на поршень. Давление на поршень усиливается, когда шприц отходит назад и резко прекращается ещё до половины обратного хода…
Испытываю изделие, набрав воды на половину шприца. Только что кипячёной воды.
— Как туго всасывает, — приходится прилагать почти героические усилия даже с двумя зацепами. Один удерживает шприц, другой охватывает снизу шляпку поршня.
Пробую стрелять при снятом кожухе, хочу видеть работу механизма вживую.
— Эта планка фиксирует положение поршня, так что он только вдавливается, обратно не выходит, — объясняет Блум.
Стук возникает в конце движения шприца, когда его торец ударяется об ограничитель.
— Тонкий слой кожи наклеить здесь надо, — предлагаю я.
— Придётся немного стачивать, чтобы рабочий ход не уменьшался, — мастер чешет затылок.
— На толщину смягчающего слоя, — даю ценное указание.
— Со временем уплотнится, болтаться будет, — Блума гложут сомнения.
— Начхать! — заявляю непреклонно. — Мне лишь бы поршень обратно не пошёл и чтобы пистоль долговечный был. А от таких ударов со временем поразбивается всё.
На мои рассуждения профана мастер буркнул, что бронза не расколется, но обещал доработать.
— Приходите завтра, Ваша милость.
Моя милость соглашается.
Приехал с Паулой на дежурной повозке. Выпрашивать карету у отца даже не помышлял. Знаю я его манеры. Сначала дотошно выяснит что, зачем и почему. В форме изматывающего допроса. Обязательно найдёт повод для недовольства. В результате всю душу вытащит, затем потопчется на ней всласть, поизмывается. Добро бы в итоге разрешил, но не-е-т, ещё чего! Перебьёшься, Стэн.
Дальше просто. Слез, как только увидел свободного извозчика. Кошелёк-то набит монетами. И вот я у заждавшегося меня мастера Блума.
— Могу ли я рассчитывать на премию, Ваша милость?
— Можешь, — милостиво соглашаюсь. — Пару крон могу выделить. Но сдачу с золотого дашь мелочью.
Мне разменять надо. Золотые — это для серьёзных покупок. На повседневные нужды медяки нужны. Премию выдал на месте, а основную сумму — только когда получу готовый пистоль.
На сетования мастера по поводу моей скупости даю расклад:
— Во-первых, со временем мне понадобится ещё. Не меньше пары. Во-вторых, по мере износа, ты будешь их ремонтировать. Изделие уже знакомое, поэтому тебе будет намного легче. Это я потребую с тебя скидку.
— Если сразу пару закажете, сделаю за двадцать золотых, — мастер долго не раздумывает, а я сразу понимаю, что он совсем не в накладе и в настоящем заказе.
С подсказки предка стреляю наудачу:
— Если не найду мастера, который сделает за пять золотых, — Блум от этих слов мрачнеет, но я не останавливаюсь, — или за три.
По реакции мастера ясно вижу, что попал.
— Не найдёте, — Блум хмурится. — В Гронксе точно не найдёте.
— Королевство большое, и я не собираюсь жить здесь как собака на привязи. Ещё немного — и стоимость пистоля обошлась бы мне ровно золотом по весу.
— Не преувеличивайте, Ваша милость.
— Преувеличиваю, — соглашаюсь, — но не сильно.
Наговоришь человеку гадостей, и на душе сразу становится легко и благостно. Если по делу, конечно. «А какая самая невыносимая и противная гадость, которую можно сказать любому?» — вдруг вопрошает предок, и я навостряю уши. По интонации чувствую: мне сейчас поведают сакральную истину. «Это неприглядная правда о самом человеке. То, что он, бывает, скрывает от самого себя. Вот тогда он начинает дёргаться, как насекомое, пришпиленное иголкой».
Еду в замок и обдумываю. Сопоставляю со своим небольшим, но таким насыщенным неприятностями жизненным опытом.
— А разве человек может скрывать от себя свои же поступки? — бормочу под нос, чтобы занятый дорогой извозчик не слышал.
«Ты удивишься, как легко и непринуждённо он это делает. Самообман. Если существует такое слово, значит, существует и то, что оно обозначает». Убедительно. Даже не возразишь, такое слово действительно есть.
Гронкс, замок Тревзен.
Две недели спустя.
Возвращаться в поместье даже не думал. Прекрасно чувствую себя, когда рядом нет самых родных и близких мне людей, ха-ха-ха. Да и делать там особо нечего. Животных готовят к переводу на зимовку, осень вступает в свои права, включив сезон дождей.