Помнится, тогда было очень много ворон и воробьев.
Вороны совершали ежедневные миграции. Утром улетали куда-то в сторону Долины Роз, покрывая небо огромной стаей, и перелет этот продолжался несколько минут, потом вечером все повторялось заново, - вороны возвращались на ночлег. Рассаживаясь по деревьям, они громко и сварливо каркали дружным хором, бомбили прохожих, да так, что асфальт становился сплошь белым от их засохших испражнений.
Горе тому, кто осмелится пройти под деревьями в эти минуты.
Что касается воробьев, то стоило, даже не глядя, бросить камень в крону дерева, и вы обязательно попадали в воробья: он вместе с камнем падал на землю. Воробьев было одно время принято уничтожать, по улицам ходили пацаны, нанизывавшие убитых воробьев на веревку в виде ожерелья.
Дело в том, что с воробьями, как раз тогда, боролись китайцы. Они подсчитали, сколько пшеничных и рисовых зерен съедают китайские воробьи и решили от них избавиться. Способ избавления был чисто китайский: все китайцы одновременно начинали палками стучать по стволам деревьев, пугая несчастных воробьев. Воробушки от страха не садились на деревья и летали, пока не падали замертво. Этот кошмар охватывал всю китайскую страну! То есть одновременно все китайцы выходили на улицы и стучали, отпугивая воробьев. Кончилось это весьма поучительно. От воробьев китайцы таки избавились почти полностью - упорства этому народу не занимать. Но тогда, почувствовав волю, расплодилось множество гусениц, тли, мошкары и прочего, что уничтожило посевы с гораздо большей эффективностью, нежели это могли сделать воробушки.
Так, благодаря китайцам, весь мир на наглядном примере, воочию убедился, как неустойчиво равновесие природы, как легко его нарушить.
Воробьев-то, однако, уничтожать перестали, а вот друг с другом пока не разобрались. Все время одни люди начинают вытеснять "со своих лужаек" других людей, и нет этому конца.
Вороны куда-то теперь подевались, во всяком случае, их осталось очень мало. Зато расплодились горлицы египетские, - раньше их было очень мало.
ЧЩдные, нежные, красивые птицы.
Собор белел сквозь деревья. Кстати сказать, его довольно трудно было фотографировать: он такой белоснежный, что в обычный, даже пасмурный, день, снимая кого-нибудь на его фоне, приходилось давать выдержку не более 1/250 секунды. Иначе получалась передержка.
Под Новый Год на площадке перед Собором, - там, где теперь восстановленная колокольня, - раньше устанавливали огромную ёлку. Ёлку привозили с Карпат. Вокруг работали фотографы с фанерными задниками, раскрашенными традиционными зимними сюжетами с Дедом Морозом, Снегурочкой, санями и лошадками...
"Сание ку зургэлэй..."
После запуска первых спутников на фанерном небе стали обязательно рисовать Спутник, - это пользовалось спросом. Популярными стали многочисленные кафе "Спутник", по радио шла юмористическая передача "Веселый Спутник", а потом были Белка и Стрелка, а потом - Юрий Гагарин! И уже много позже у космонавта Волынского обнаружился родственник в нашем городе - дядя Юзя, работник типографии. По местному радио и телевидению тогда об этом много говорили и показывали, как дядя Юзя звонил своему знаменитому троюродному племяннику: "Алло, это Звездный Городок? - Это дядя Юзя ...".
Владимир Васильевич шел по аллеям парка, и на душе было легко и спокойно. Он любил все, что его окружало, он любил этот город больше всего на свете, ему он отдал все, что мог отдать, и, все равно, получил он от города и от людей намного больше.
Город с мудростью и терпением Просветленного Мастера, живущего уже много сотен лет, оберегал и ласкал, обогревал и охлаждал, прощал и научал мудрости, показывал красоту и уродство, открывал добро и зло, скорбел и сострадал, расцветал и ветшал, он был вместе со своими жителями и в миг зачатия, и при рождении, он проживал с ними все трудности жизни и принимал их в себя после смерти.
Город прощал измены и продолжал питать добротой память и души даже тех, кто его покинул, наполняя их жизнь высоким нравственным чувством и на далекой чужбине, он утешал проклинающих его, пребывая гордо и спокойно в вечности, продолжая источать любовь ко всем, кто жил в нем, кто позабыл его.
* * *Ответь, разве мало тебе того, что даже сейчас видят твои закрытые глаза? Почему тебе нужно еще и осязание? Зачем твоим губам розовая мочка этого уха? К чему запускать пятерню в эти прекрасные волосы и ощущать в ладони тяжесть запрокинутой головки? Какая сила влечет твои пальцы на упругие ускользающие вершины, что ищут они в потаенных ущельях?
* * *Владимир Васильевич уже обходил Собор, вспоминая, как когда-то, вроде бы, не так давно, на этом месте располагалось популярное кафе "Холодок", как услыхал:
-- Владимир Васильевич!
-- О, Валерий Михайлович!
Его окликнул сидевший на садовой скамейке Валерий Михайлович Почапский, доцент Политехнического института.
-- Никак, в Храм? - Спросил Валерий Михайлович.
-- Да нет, я просто...
-- А я, признаться, стал захаживать... Ну, как вы?
-- Да, по-прежнему.
-- На пенсии? - допытывался Почапский.
-- Нет, работаю пока...
-- Молодец. Да и выглядите вы, дай-то бог каждому! Как супруга?
-- Давно же мы не виделись, Валерий Михайлович. Я уж почти два года, как овдовел.
-- Ай-яй-яй, какая цветущая женщина была! Как же так?
-- Рак...
-- Упокой, Господи душу ея! Мир ее праху!
-- А вы-то как?
-- Да я на пенсии...
-- А дети как?
-- Ничего, Слава Богу... Сын со своей семьей в Ленинграде, живут нормально. Он работает коммерческой фирме, программист, зарабатывает хорошо. Правда, науку пришлось бросить, а то был бы уже доктором, - он же в физтехе работал, у академика Захарченко. А дочка здесь... Она же вышла замуж за сына Кройтору, который в ЦК курировал здравоохранение...
-- Ну, и как? Они с вами живут?
-- Да нет, мы с женой сами живем, а она, скажу вам по секрету...Ведь чуть не половина аптек в городе теперь им принадлежит... Так что, грех жаловаться, - и за границу ездят, и машина у них, и дом - полная чаша. Так что, нечего бога гневить, все нормально... А вы все там же работаете?
-- Да, я в той же лаборатории, ну и в Политехе на пол ставки профессора.
-- Хватает?
-- Мне одному, в общем, конечно, хватает, хотя, если назвать вещи своими именами...
-- Ой, и не говорите... Мне моей пенсии не хватит, чтоб заплатить за квартиру! Если б зять не помогал...
-- Валерий Михайлович! - к ним приближалась рыжая старуха в красной мини юбке, зеленой с фиолетовыми полосами блузке и желтым тюрбаном на голове.
-- О-о-о, Мирра Яковлевна! Присаживайтесь, дорогая!
-- Мерси. Я сегодня вас с утра вспоминала, а где же Мурочка?
-- А она дома осталась, что-то голова у нее заболела...
-- Да, с погодой что-то ужасное! Здесь ужасный климат. Вчера Сильва звонила, у них великолепная погода! В Калифорнии...
-- Ну, я пожалуй, пойду, - начал Владимир Васильевич.
-- Ой, простите, я вам помешала! Я сейчас ухожу...
-- Нет, нет, - решительно прервал ее Смирнов, мне, и правда, пора идти. До свиданья, всех благ.
Владимир Васильевич несколько ускорил шаг: "Еще не хватало эту взбалмошную старуху слушать. Как они мне надоели эти помешанные на загранице! Нет ничего страшнее, чем слушать рассуждения о том, как у нас все плохо, и как у них все хорошо".
Хорошо быть богатым в богатой стране, неплохо быть богатым и в бедной стране, похуже, не так уж и страшно быть бедным в бедной стране, - живешь, как большинство, - похоже, я именно так и прожил жизнь, но что уж точно совсем скверно, - быть бедным в богатой стране!
Дойдя до выхода из парка, Владимир Васильевич уже почти успокоился и, переходя через улицу Фрунзе, поглядел на дом, в котором когда-то жил его друг студенческой поры Вадик, потом на общежитие Политехнического, в котором приходилось дежурить, - была такая форма воспитания студентов, - потом в памяти всплыла картина какой-то вечеринки в этом самом общежитии.