— К счастью, я родился после войны, — сочувственно кивнул Сергей. — Вы говорите как настоящий немец. Вот только не пойму, какой у вас диалект. Так и не научился их распознавать.
— Да я тоже, — отмахнулся Анатолий Павлович. — Учился в Германии недолго в университете.
— В самом деле? В каком же?
— Да совсем недолго, — отмахнулся Кондратюк, избежав прямого ответа. — Я считаю, что полноценное образование получил только в Штатах. В университете Нэшвилла на химфаке. Образование там, я вам скажу, в большей степени практическое, чем академическое. Огромные лаборатории, оборудование по последнему слову техники, свобода доступа к реактивам.
По-видимому, Анатолий Павлович сел на любимого конька. И до конца ужина, не останавливаясь, расписывал преимущества образования за границей, рассказывал, как едва не подорвал лабораторию в университете своими экспериментами, которые легли в основу его дальнейших разработок в области твердого ракетного топлива. Его чуть не выгнали из университета и тем не менее после химфака пригласили работать в один из научных центров США, занимавшийся ракетно-ядерными исследованиями, имеющий непосредственное отношение к министерству обороны.
Тихонов заказал чай и гозинаки на сладкое, размышляя, каким образом юный беженец из Советского Союза смог поступить в университет в Германии, о котором Анатолий Павлович мельком обмолвился? Как затем перебрался в Штаты, выучился там на химика и с учетом нешуточных проверок, проводимых в подобных заведениях, попал в научный центр оборонного ведомства? Видимо, перед Сергеем сейчас сидел гений. Но тогда почему его исследования привели советских ученых в глухой тупик?..
Собеседником Кондратюк оказался интересным, и Тихонову при всей его начитанности порой не так просто было поддерживать разговор с ним на уровне. Он все же относил себя более к гуманитариям, к лирикам, чем к физикам. Приходилось поднапрячь извилины. Однако оба они остались довольны совместно проведенным вечером. Каждый по своим причинам. Установление первого контакта прошло даже активнее и продуктивнее, чем рассчитывал Сергей.
Они распрощались у метро, договорившись встретиться в скором времени.
Уже полупустые вагоны метро неслись по черным тоннелям с большой скоростью, словно и они спешили по домам — в пропахшие машинным маслом теплые депо. По полу катался пустой бумажный стаканчик из-под фруктово-ягодного мороженого за девять копеек, вгоняя Сергея в задумчивое, почти медитативное состояние.
Тихонов отключил диктофон еще в «Арагви», но разговор и так, фраза за фразой, слово за словом, прокручивался в его голове. Встреча оставила двоякое впечатление. Сергей прислушивался к себе и пытался понять, что перевешивает — симпатия к Кондратюку — человеку умному, дерзкому, не воспринявшему «урок» отсидки и разговаривавшему слишком смело с сотрудником госбезопасности? Или все же неприязнь, возникшая после слов Анатолия Павловича о его добровольном уходе на Запад с немцами?
Дождь прошел, пока Тихонов сидел в ресторане с Кондратюком. Воздух стал пронзительно свежим, и Сергей решил пройтись до дома пешком, выйдя из метро.
Свет фонарей, отраженный в лужах, словно растопленное масло, расплылся по асфальту и дрожал вместе с поверхностью луж от легкого ветерка. Под козырьком подъезда пели под гитару мальчишки ломающимися гнусавыми подростковыми голосами. Ежась, подняв воротник пиджака, Тихонов уже в лифте никак не мог согреться. Прислонился затылком к пластиковой панели лифтовой кабины, пока лифт сонно взбирался на восьмой этаж, и думал, что было бы теперь с Россией, если бы во время войны все молодые парни вот так, как Кондратюк, стремились «учиться»? Наверное, пацаны во дворе пели бы сейчас по-немецки.
— По-немецки, — повторил вслух Сергей и подумал: «Какой же все-таки у Кондратюка диалект? Что-то в этом есть».
Утром, первым делом отчитавшись по вчерашнему мероприятию, Тихонов попросил в техническом управлении, чтобы вчерашний коротенький диалог на немецком перезаписали на отдельную кассету. Он поехал в МГИМО на проспект Вернадского, куда два года назад переехал институт. К ректору Ричарду Овинникову не попал, на месте застал проректора по науке. Тот, вникнув в суть проблемы, вызвал к себе в кабинет одного из старейших преподавателей немецкого.
В сером в полоску костюме-тройке профессор Станислав Михайлович выглядел импозантно. Он слегка приподнял седую косматую бровь, узнав, из какого ведомства гость.