— Родился он действительно в Краснодарском крае, а не на Украине, как мы предполагали. Но это не суть важно. — Трофимов заглянул в блокнот, лежащий перед ним на столе. — Оперативники сходили к нему домой. Старые дома лет десять назад снесли. Выяснили, куда отселили Кондратюков. Короче, нашли его младшую сестру. Больше родственников нет. С ней Анатолий Павлович не общается. Давно утратили связи. Даже когда Кракен вернулся на Родину, родственников искать не пытался.
— Скорее всего, боялся им навредить. — Тихонов прищурился от табачного дыма. Он сидел на краю своего письменного стола и внимательно слушал Николая. — А еще вероятнее, страшно было увидеть, что родственники ему вовсе не обрадуются. Они его считают погибшим. А тут живой труп явится собственной персоной, да еще и с черным шлейфом бегства с немцами и жизни на Западе. Он же не будет родне хвастаться, что работал на советскую разведку. Нет, тут все оправданно и логично.
— Так вот, на Украину Кондратюк попал незадолго до начала войны. Ему исполнилось четырнадцать в сорок первом. Он уехал на каникулы к тетке во Львов.
— Нам было это известно раньше? — наморщил лоб Сергей. — Что-то не припомню про Львов. Он, кажется, упоминал какой-то другой город, из которого сбежал в Германию. Как там?.. — Он подступился к железному Ивану Иванычу, достал из его сейфовых недр листок с автобиографией Кондратюка, шедшей в приложении к служебной записке по поводу Крылова. — Ага. Вот. Перемышль.
— Ну да, Пшемысль. Сейчас он на территории Польши. — Трофимов откинулся на стуле, понимая, к чему клонит напарник. — Думаю, что он и в самом деле уходил через Перемышль. В сорок четвертом немцы бежали из Львова именно по такому маршруту. Кондратюк не врал, просто слегка ретушировал, не всю правду говорил. Лукавил. — Николай снова склонился над присланной из Краснодара справкой. — Сестра его не помнит. Она родилась уже в сорок втором году. Их мать писала письма во Львов одно за другим, но ответа не получала с оккупированной территории. Большинство писем вернулось. Отец Кондратюка погиб. Но это так, к сведению. Главное, есть адрес — город Львов, Галицкая улица, семнадцать, имя тетки — Иванна Петровна Мочер. Теперь надо сделать запрос во Львов. Может, эта тетка еще жива… Чего ты кривишься? — недовольно спросил он. — Что тебя опять не устраивает?
— Смущает, — уточнил Тихонов. — Уже проверяли его биографию несколько лет назад. Почему тогда не выяснили? Где вышел прокол? Расспросить бы оперативников, которые занимались Кракеном в то время.
— Ты же знаешь, нам велели держать рот на замке, не вовлекать никого в расследование, — вздохнул Николай. — Так что, отправляем запрос?
— Давай повременим. Я позвоню Кондратюку, назначу встречу, а после беседы с ним мы сможем сформулировать поручение львовским товарищам более детально.
— Хотелось бы надеяться, — Трофимов излучал тотальный скепсис. — Ну так звони! Надо уже переходить к действиям, в конце-то концов!
— Перейдем, — в успокаивающем жесте поднял ладонь Тихонов, обошел стол и взглянул на календарь. — Так-так, — он набрал номер по телефону спецсвязи, защищенному от прослушиваний. — Дима, здорово! Где наш подопечный сейчас? Дома?.. Угу. Спасибо.
Сергей взялся теперь за городской телефон, набрал номер. Дождался, когда на том конце провода ответили, и бойко заговорил в трубку:
— Анатолий Павлович? Добрый день. Меня зовут Сергей Степанович. Я из Комитета государственной безопасности… Нет, мы с вами не знакомы, но очень хотелось бы… Я о вас много наслышан, и неплохо было бы получить у вас консультацию по некоторым насущным вопросам… Да, вспомнили. И не забывали… Что? Майор… Где? А если я вас приглашу в ресторан?.. В «Арагви», к примеру… Да хоть сегодня вечером, часиков так в семь, устроит? Верно, на улице Горького. У входа в ресторан… Я сам к вам подойду. До встречи.
Повесил трубку и опять потянулся к сигаретам. Закурил. Трофимов ждал. Но Тихонов вместо пересказа слов Кондратюка и его реакции на звонок вдруг сказал сердито:
— Что у тебя за одеколон такой дрянной?
— Ну ты дикий человек, Тихонов! Французский вообще-то.
— Ты меня увидишь диким, если еще раз так надушишься. Такое ощущение, что я напился этого твоего, французского. Прилипло к нёбу.
— Ну не томи! — не выдержал Николай. — Как он отреагировал?
Тихонов подвинул к себе пишущую машинку — гэдээровскую «Эрику», заправил в нее лист бумаги. Поднял глаза на замершего в ожидании Трофимова:
— Вроде обрадовался. Напрягся, но все-таки обрадовался. Словно только и ждал, что про него вспомнят, позвонят. Это хорошо, — задумчиво произнес Тихонов, думая о том, как выстраивать линию поведения с Кондратюком.