— Закончил, — озвучил я, прежде чем покинуть помещение.
Рыжая контрразведчица посмотрела на меня с вопросом в глазах, и я кивнул ей. Говорить лишний раз не хотелось. Мы с куратором к этому моменту вытянули половину пациентов, и желания обсуждать процесс у меня уже не было.
— Иван Владимирович, — обратилась ко мне она. — Ваш наставник просил передать, что вы должны отдыхать.
Я вытащил карманные часы и раскрыл крышку. Стрелки показывали половину первого, а значит, самое время обеда. Однако чувство голода до меня ещё не добралось, и можно было продолжать.
— Потом, — ответил я, на ходу захлопывая часы и складывая их обратно в карман.
Возражать она не стала, так что я оказался в очередной палате, которая ничем не отличалась от предыдущих. Если бы не разные люди на койках, я бы и вовсе мог почувствовать, что каждый раз вхожу в одну и ту же палату. Всё тот же писк приборов, пониженные показатели на табло, шипение мехов, качающих воздух в лёгких пациентов.
Присев на табурет, я не стал сразу же приступать к исцелению и погрузился в глубокое сканирование. То ли мне хотелось в это верить, то ли действительно с каждым разом становилось чуточку проще просвечивать магией организм. Да и повреждения видны совсем на капельку, но всё же подробнее. Впрочем, от рези в глазах это не избавляло.
— Двенадцатая! — раздался крик за пределами палаты, и сразу же по полу застучала обувь персонала. — Остановка сердца.
То ли Всеволод Серафимович туда ещё не дошёл, то ли в процессе что-то пошло не так. Помочь я сейчас не мог, у меня свой пациент, Метёлкин и сам справится, опытный целитель. А что люди здесь при смерти лежат, так ничего удивительного — реанимация всё-таки, тут вероятность встретить умирающих куда выше, чем в любом другом отделении госпиталя. Ко всему прочему мы с куратором не одни на этаже, персонала достаточно.
Закончив сканирование лежащего на койке передо мной бойца, я размял руки и приступил к лечению. Пока что мне не встречалось следов дурно выполненной операции. Всё предельно аккуратно, была видна работа профессионалов, которым не плевать.
Чуть-чуть взбодрил сердце, расшевелил кроветворную систему. Здесь сложностей не было, практически требовалось лишь подстегнуть регенерацию. Когда придёт время, пациент придёт в себя и встанет на ноги, конечно, после реабилитации. В остальном здоров как бык, подумаешь, семнадцать пулевых отверстий зашили да поломанные рёбра собрали. Ага, вот и лёгкое немного поцарапано осколками, это несложно исправить.
Закончив, я выгнул затёкшую спину и размял шею. Лежащий передо мной мужчина дышал ровно, показатели доползли до нормы. Можно идти за следующим.
Выйдя из палаты, я кивнул Метёлкину. Всеволод Серафимович выглядел бледнее обычного, на руках куратора капли крови, которые он оттирал платком. Взгляд наставника был направлен в никуда.
— Всё в порядке, Всеволод Серафимович? — уточнил я.
Тот ответил не сразу, погружённый в раздумья. Сидящая на стуле рядом с палатой рыжая сотрудница Тайной канцелярии что-то строчила в телефоне. Ногти её стучали по экрану со скоростью пулемётной очереди.
— Да, Корсаков, нормально, — ответил тот блёклым голосом. — Иди к следующему, этого я вытянул.
Кивнув ему, я зашёл в следующую палату.
И снова всё то же самое. Как будто я хожу по какому-то кругу ада, бесконечно возвращаясь к одному и тому же пациенту. Гул в голове, да постепенно подтачивающиеся силы угнетали всё больше, но я справлялся. И потому мог бы собой гордиться, но нужно было работать, а не отвлекаться.
Впереди ещё полно пациентов.
— Это был последний, — сообщил я в воздух, выбравшись из угловой палаты.
Руки тряслись, мир покачивался перед глазами в такт дыханию. Но дело было сделано, мы вытянули всех, кто попал в реанимацию госпиталя. За окном уже давно наступил вечер, на улице горели фонари, на дорогах практически исчезли машины.
Направившись к лифту, я заметил Метёлкина, который потягивал чёрный чай из гранёного стакана. Рыжая, чьего имени я как-то так и не узнал, отсутствовала — то ли в палате сидела, то ли вовсе ушла со своего поста.
— Закончил? — уставшим голосом спросил Всеволод Серафимович.
— Да, — подтвердил я, но садиться к нему не стал.
Хотя на столике дежурного имелся второй стакан, при мысли о том, что там налит сладкий чай, у меня слипались все внутренности. Нескоро я смогу есть сахар, наелся у концертного зала, теперь от одного взгляда подташнивает. Хорошо хоть диабет мне, как целителю, не грозит.