— Спокойной ночи, Ваня, — произнесла она, прежде чем поцеловать его в лоб.
— Спокойной ночи, мам, — ответил он, прежде чем покинуть кабинет.
Анастасия Александровна осталась за столом, рядом с папкой, в которой лежала её украденная молодость. Она провела пальцами по обложке, потом открыла снова.
Уже не как жертва, не как обманутая женщина, не как подруга Екатерины Шереметевой.
Как Анастасия Александровна Корсакова, глава рода, мать Ивана и Екатерины. Женщина, которая слишком долго считала чужое преступление своей ошибкой.
Теперь хватит.
Глава 24
Корсаков Иван Владимирович .
Я проснулся от шороха ткани и ощущения, как подрагивает одеяло. Всё выглядело так, будто Катя, как лет десять назад, снова лезет ко мне в постель, чтобы прижаться к брату и доспать. Она часто так делала, когда ей снились кошмары. И поводов, чтобы сны были плохими, у нас действительно хватало.
Но в этот раз никого рядом не было.
Открыв глаза, я увидел подушку, которая зависла в воздухе на расстояние в полметра.
— Доброе утро, твоё сиятельство!
Я услышал голос сестры, и текстиль тут же рухнул мне на лицо. Я попытался достать руку из-под одеяла, но оно неожиданно резко скрутило меня, прижав конечности к телу в позе оловянного солдатика. Я всё ещё мог вырваться, но пришлось бы прилагать усилия всерьёз.
— Проснулся? — раздался голос Кати сквозь подушку, которую я стряхнул движением головы.
Она предстала передо мной в ночнушке. Слишком прозрачной для утреннего визита к брату и слишком красивой, чтобы носить её вообще перед кем бы то ни было. Откуда у моей маленькой сестрёнки такие вещи⁈
— Пора умываться! — со смешком заявила она, встряхнув рыжими волосами.
И мне плеснуло в лицо водой из стакана на тумбочке. Но жидкость на этом не остановилась, а, будто влажная ладонь, прошлась по лицу, по шее, заглянула в уши, и только потом осталась мокрым пятном на простыне.
— Всё, малая, беги! — крикнул я, и Катя со счастливым визгом напакостившей ведьмы унеслась прочь по коридору.
Её чары пропали моментально, и я смог освободиться из мокрой постели. Поставив ноги на ковёр, я сразу же ощутил то самое прикосновение целительского дара к чужой магии. Катя оставила для брата последний сюрприз. Сестрёнка всё продумала — я был готов погнаться за ней, как в детстве, и тогда бы навернулся, потому что у ковра вообще отсутствовало трение. Он не изменился ни внешне, ни структурно, но нога просто скользила по нему, как по гладкому льду.
А потому пришлось перепрыгивать ковёр, чтобы не попасть в ещё одну ловушку.
Дойдя до ванной, я взглянул на себя в зеркало.
— Да уж, девочка выросла, — вздохнул я, прежде чем приступать к нормальному умыванию.
На сестру я не обижался.
Она всегда была такой: весёлой, немного дерзкой, самой жизнерадостной из Корсаковых, и подшутить надо мной она любила всегда. Я не оставался в стороне, применяя арсенал самых разных розыгрышей. Наверное, таким меня даже матушка в этом мире не видела. Сложно оставаться серьёзным, когда пробираешься в комнату к младшей сестре, которую знаешь, как облупленную. В том числе и то, что после пробуждения она вставляет ноги в домашние ботиночки, и ты связываешь их друг с другом шнурками, пока она спит.
Приведя себя в порядок, я надел домашние штаны и накинул рубашку. Сквозь распахнутую дверь моих покоев уже доносился дразнящий аромат сырников. Ковёр я сперва проверил рукой. Магия выветрилась, так что можно было спокойно по нему пройти.
Уроки сестры не прекращались, и, похоже, она доросла до того, чтобы продемонстрировать результат наглядно. Одно это вызывало у меня улыбку. Потому что было добрым знаком. После сегодняшней ночи и папки от Даши, которую я принёс матери, было особенно приятно.
Хороших новостей в этом доме был существенный недостаток.
Дом уже давно не спал. Передвигались по коридорам наши люди, на кухне суетливо гремели посудой. Я слышал, как сестра напевает что-то у себя в комнатах, и как матушка отдаёт распоряжения по телефону. Запах сырников становился сильнее с каждым шагом, пока я не достиг столовой.
Распахнув двери, я тут же увидел их. Три горки нежнейших, румяных, с чуть поджаренным бочком там, где масло прихватило сильнее. Такое не подают на светских раутах, не едят на государственных приёмах. Это блюдо для семейного круга.
Рядом стояли миски густой сметаны — такой густой, что она не стекала с ложки, а падала тяжёлой белой складкой. В хрустальной вазочке блестело вишнёвое варенье с целыми ягодами. На отдельной тарелке лежали тонко нарезанные ломти копчёного мяса, мягкий сыр, горячие булочки с блестящей корочкой и маленькие пирожки с яйцом и зелёным луком.