Сосредоточенный и уверенный, словно музыкант, посаженный за кафедральный орган, он двинул рукоять газа, и «Бабочка» медленно и торжественно выкатилась из ангара навстречу яркому африканскому солнцу. Несколько сотен зевак за колючей проволокой встретили ее появление восторженными криками. Сопровождаемая механиками, покачиваясь и подпрыгивая на неровностях, «Бабочка» сделала четыре круга по периметру поля и остановилась.
Заметив, что спутник загрустил, Густав наконец сжалился над ним и, перекрывая шум двигателей, прокричал:
— Садись! Берись за рычаги! Посмотрим, сможешь ли ты с ней справиться.
Леон с готовностью пересел на его место и взялся за норовисто подрагивающие рукоятки. Наблюдая за тем, как быстро он овладевает искусством управления, как четко улавливает тонкие нюансы контроля, немец одобрительно кивал:
— Ja, моя пташка умеет распознавать тех, кто ее уважает и бережет. Помяни мое слово, ты скоро ею овладеешь.
Наконец вернулись в ангар. Спустившись по лесенке на землю, Леон привстал на цыпочки и нежно погладил клетчатый нос «Бабочки».
— Когда-нибудь я полечу на тебе, моя красавица, — прошептал он. — Вот увидишь.
Сзади подошел Густав, и Леон, воспользовавшись моментом, задал давно не дававший ему покоя вопрос.
— Что это такое? — Он показал на крючья и скобы под крыльями с обеих сторон фюзеляжа. — Для чего они нужны?
— Это для бомб, — простодушно объяснил инженер.
Леон постарался не выдать волнения.
— А… конечно… — протянул он, делая вид, что такого рода вещи не вызывают у него особенного интереса. — И сколько она может нести?
— Много! — с гордостью ответил Густав. — Машина очень мощная. Чтобы было понятней, постараюсь перевести в ваши английские меры. Этот аэроплан поднимает бомбы общим весом в две тысячи фунтов, команду из пяти человек и полные баки топлива. В час он делает сто десять миль, достигает высоты в девять тысяч футов, пролетает пятьсот миль и потом еще возвращается на базу.
— Вот это да! Замечательно! — восхитился Леон.
Густав любовно провел ладонью по фюзеляжу. С такой же нежностью он, наверное, гладил свою дочурку, если она у него была.
— В мире нет машины, которая могла бы с ней сравниться, — с хвастливой ноткой заявил он.
В полдень следующего дня Пенрод Баллантайн отправил в военное министерство телеграмму с рабочими характеристиками экспериментальной модели нового германского самолета «Мирбах Марк».
Теперь перед Леоном стояла еще задача: подобрать место и подготовить четыре взлетно-посадочные полосы, по одной на каждой из находящихся на значительном удалении друг от друга охотничьих стоянок. Граф Отто дал четкие указания относительно их характеристик, включая длину и положение относительно направления преобладающих в это время года ветров. Подыскав подходящие по размерам площадки, Леон выверил угол наклона с помощью теодолита и разметил полосы колышками. Тем временем Хенни Дюран привлек из окрестных деревень несколько сотен рабочих, которым предстояло корчевать деревья и выравнивать полосы. Встречавшиеся на пути термитники подрывали динамитом, многочисленные норы и овражки засыпали землей. Когда все было готово, Леон выложил по периметру полос пережженный лайм, чтобы их было видно с воздуха. В начале каждой полосы он поставил по ветроуказателю. Наполненные ветром флажки гордо реяли на деревянных мачтах.
Пока Хенни обустраивал аэродромы, Макс Розенталь, следуя детальным указаниям своего хозяина, занимался строительством временных лагерей. Леон постоянно курсировал между площадками и городом, обеспечивая одного и второго всем необходимым для подготовки к встрече гостей. Время летело незаметно. В конце концов они все же уложились в график, закончив работы едва ли не накануне того памятного дня, когда океанский лайнер с графом Отто фон Мирбахом бросил якорь в бухте Килиндини.
Леону стоило немалых сил получить место на лоцманском катере, вышедшем из лагуны Килиндини навстречу появившемуся на горизонте германскому пассажирскому лайнеру «Адмирал». Погода выдалась тихая, море было спокойное, так что перебраться с катера на пароход не составило большого труда. Поднявшись на борт, он едва не столкнулся с преградившим ему дорогу помощником капитана. Впрочем, услышав имя графа фон Мирбаха, немец моментально смягчился и даже лично проводил Леона на мостик.
Леон узнал своего клиента с первого взгляда — Кермит описал его очень точно. Граф стоял у поручня, потягивая «Кохибу» и беседуя о чем-то с капитаном, слушавшим его с подобострастным видом. Отто фон Мирбах был единственным из пассажиров, кому разрешили находиться на мостике во время сложных маневров громадного лайнера в бухте. Понаблюдав за ним пару минут, Леон подошел и представился.
Граф был крупным, крепким как дуб мужчиной в элегантном кремовом костюме. Состоявший, казалось, из одних мускулов, он держался с высокомерной самоуверенностью человека, обладающего безграничной властью и огромным состоянием. Его нельзя было назвать симпатичным в привычном смысле этого слова, а резкие черты свидетельствовали о жесткости и неуступчивости. Полученный на дуэли шрам пересекал щеку от уголка рта до уха, отчего правая сторона лица как будто застыла в кривой, недоброй ухмылке. Живые, постоянно настороженные бледно-зеленые глаза светились умом. В левой руке граф держал белую панаму, так что голова с густыми, коротко подстриженными рыжими волосами оставалась непокрытой.
Тот еще мерзавец, подумал Леон и, вынеся такое суждение, подошел к графу.
— Имею ли я честь обратиться к графу Отто фон Мирбаху? — спросил он, ограничившись легким кивком.
— Имеете. Позвольте спросить, кто вы такой? — поинтересовался, в свою очередь, граф.
Голос у него был зычный, тон — командный.
— Леон Кортни, сэр, ваш охотник. Добро пожаловать в Британскую Восточную Африку.
Граф одарил его благосклонной улыбкой и протянул руку, здоровенную, крепкую, с золотистыми веснушками и короткими рыжеватыми волосками. На третьем пальце было золотое кольцо с крупным белым брильянтом. Леон знал, какое испытание его ждет, и приготовился.
— Давно жду встречи с вами, Кортни. Мистер Кермит Рузвельт и принцесса Изабелла фон Гогенцоллерн много о вас рассказывали. — Ладонь как будто попала в тиски, и Леону понадобились все силы, чтобы выдержать давление железных пальцев. — Оба самого высокого мнения о вас. Надеюсь, вы меня не подведете, ja?
Английским граф владел в совершенстве.
— Не подведу, сэр. Полагаю, у нас есть все основания надеяться на лучшее. Я выписал на ваше имя несколько лицензий, однако мне нужно знать, какая дичь интересует вас в первую очередь. Слоны? Львы?
Граф разжал наконец пальцы, и кровь устремилась в побелевшую ладонь. Леон с трудом удержался, чтобы не помассировать руку. В бледно-зеленых глазах немца блеснуло уважение — пальцы у него тоже онемели, но виду он не подавал.
— А вы неплохо говорите по-немецки, — заметил фон Мирбах. — Что касается вашего вопроса. Прежде всего меня интересуют крупные звери, в том числе слоны и львы. Особенно последние. Мой отец был послом в Каире в то время, когда Китченер воевал с Махди, и имел возможность охотиться в Абиссинии и Судане. В моем охотничьем домике в Шварцвальде много львиных шкур, да все они старые и побиты молью. Слышал, черные здесь охотятся на львов с одним копьем. Это правда?
— Да, сэр. У масаи и самбуру такую охоту устраивают для проверки молодых воинов на смелость и мужество.
— Я хотел бы лично посмотреть, как это происходит.
— Я договорюсь.
— Хорошо, но мне хотелось бы также добыть несколько пар приличных слоновьих бивней. Скажите, Кортни, какой из здешних зверей, на ваш взгляд, самый опасный? Слон или лев?
— Как говорят старые охотники, самый опасный зверь тот, который тебя убивает.
— Ja, понимаю. Типично английская шутка. — Граф коротко хохотнул. — А вы сами как считаете?
Перед глазами встала яркая, словно это было вчера, картина: кривой черный рог, торчащий из живота Перси Филипса. Леон помрачнел.
— Буйвол. Раненый буйвол, вот самый опасный зверь.