Серж снова замолкает, молчу и я.
— Он был прав, друг Анже, — с внезапной глухой горечью говорит Серж. — Он был прав. Но капер… Одно дело браконьерствовать помалу… В общем, говорю я ему со всей ответной любезностью: мол, не тянет меня на капер. Вообще в море не тянет. Уж извините, добрый господин, качку не переношу. А сам думаю: драпать придется. Выдаст ведь. А он плечами так равнодушно, знаешь, пожал: ну, парень, как хочешь. Мое дело предложить. Только вот что, парень, я тебе скажу, ради твоего же спокойствия: забудь об этом разговоре. Если ты пойдешь сейчас к королевскому сержанту и станешь ему рассказывать, что тебя вот прямо здесь, в Себасте, зазывали на имперскую службу, а ты, как добрый подданный, отказался, — прошлые твои грехи это не спишет. Да и мне, кстати, тебя выдавать неинтересно. Во избежание лишних разговоров. Все понял, парень? Как не понять, отвечаю. Вот и славно, кивает, тогда еще кое-что тебе скажу. Если вдруг припечет тебя так, что и качка пугать перестанет, приди вот в эту самую «Миногу», подойди к хозяину и скажи так: предлагал мне как-то капитан Беркут работу, так вот, я надумал. Запомнил, парень? Запомнил, говорю, спасибо. И дернул я, Анже, из Себасты в тот же день. Вот так вот, друг Анже. Вот какие дела у нас делаются.
— И ты никому не сказал? — спрашиваю я.
— Почему, сказал, — отвечает Серж. — Отцу предстоятелю сказал. Я, видишь ли, как раз тогда в монастырь и попал. Из Себасты-то дернуть легко, а потом куда? На коронных землях меня искали. И хорошо искали, друг Анже! Так и получилось, что в один прекрасный вечер оставалось мне либо в монастырские ворота постучаться и убежища попросить, либо поднять лапки перед королевской стражей. Так кончилась одна моя жизнь и началась другая, и оказалось, что к ней легко привыкнуть, что можно находить удовольствие в малом, что есть покой, который не тяготит. Что прошлое можно вспоминать спокойно. Странными путями ведет нас Господь…
О ВЕСНЕ
Почти позабытая тяжесть лопаты в руках оказывается неожиданно приятной. И земля… как пахнет она, весенняя свежевскопанная земля… голова кругом! Я впитываю этот запах, впитываю робкое тепло весеннего солнца и прохладу ласкового ветра; и усилие входящего в землю металла, и тепло дерева под ладонями; я впитываю весну, впитываю всей кожей, всем существом своим. Прав пресветлый, не дело это — сиднем сидеть в полутемной келье, отгородившись от жизни. Ведь жизнь наша — тоже дар Господень. Как эта весна. Как это солнце, и ветер, и земля под моей лопатой, и небо над моей головой.
На обед я иду, полный до самого краешка счастливой усталостью. И странно думать, что этот день мог сложиться иначе. Не мог, нет! Ведь только в такие дни и достает нам чутья ощутить воочию Господень Свет и всю благодать Его. Затем и случаются они в жизни.
— Хорошо, верно, Анже? — улыбается Серж.
— Еще как, — отзываюсь я. Хорошо. Хорошо, что и Сержа коснулся благодатью этот день.
После обеда мы снова беремся за лопаты. На грядке, вскопанной утром, трудятся трое послушников, сажают в мягкую землю мелкий лук-севок и тоже, я вижу, наслаждаются благодатным деньком. В саду жгут мусор, дым от костра поднимается к небу столбом, обещая хорошую погоду. И вечером, после урочных молений, вдруг думается мне, что весь день сегодняшний стал для меня одной светлой молитвой.
И полных шесть дней проходят для меня так — с лопатой в отвыкших руках, с улыбающимся Сержем рядом и со Светом Господним вокруг и в душе. А на седьмое утро…
Брат Серж входит ко мне не то, что радостный — лучащийся, искрящийся, брызжущий радостью.
— Пойдем скорей, Анже, — говорит он. — Пресветлый зовет тебя…
— Я был у доброго нашего короля, Анже, — начинает отец предстоятель, едва мы входим. — Мы говорили о твоем дознании и обо всех трудностях его.
А ведь пресветлый тоже взбудоражен, думаю я. Такой точно голос был у него, когда рассказывал я о короле Лютом после похищения Карела.
— Ты пойдешь в Коронный лес, Анже. Добрый наш король разрешил тебе пробыть там столько, сколько понадобится, и всюду ходить, и все смотреть, и обо всем спрашивать. Он прямо при мне отослал гонца с приказом своим егерям.
— Коронный лес, — ошарашенно повторяю я. — Но что мне там делать, в лесу?! Деревья, они ведь живые, с ними мой дар не работает.
— Коронный лес — не одни только деревья, — усмехается отец предстоятель. — Выйдешь нынче же после утрени, Анже. С тобой пойдет брат Серж.
Видит Господь, мне хотелось бы разделить воодушевление пресветлого и брата Сержа… но я не могу. Одно дело — дознание здесь, в монастыре… да и вообще дознание, вряд ли в Коронном лесу нас с Сержем плохо встретят. Но дорога!.. Пешком до Коронного леса дня три, пожалуй… я не могу радоваться этим дням.
Страшно мне было вновь выходить в мир.
Мы отправились в путь, как и сказал пресветлый, сразу после утрени. Воздух свеж, ветер холоден… мне кажется, он леденит до костей. Страх господина Томаса вспоминается вдруг мне, и думается: вот теперь я его понимаю.