Веки капитана закрылись. Он точно вдруг забыл о присутствии Пино.
— А Шольц фашист, — проговорил Пино громко, чуть не крикнул. Не хотелось обрывать разговор на таком месте. Пусть капитан ответит. Хоть что-нибудь!..
Но капитан молчал, а Пино почувствовал укол стыда. Не подумал ли капитан, что он — Пино — ябедник? Вовсе нет! Тут же не ябеда! Тут совсем другое…
— Ты же видишь, мальчик, — заговорил наконец капитан, и его голова беспокойно задвигалась на подушке. — Ты же видишь. Если бы я мог… Разве я впустил бы к себе фашиста? Судно для моряка — его дом… Духу бы фашистского не было здесь.
— Да, сэр, — бормотал Пино. — Конечно, сэр… Вы не виноваты.
В глазах Пино, в его молодых глазах капитан выглядел таким дряхлым, таким слабым, что, казалось, жизнь в нем вот-вот погаснет. Достаточно пустяка… Одного резкого порыва ветра… Или одного неосторожного слова…
— Хорошо, хорошо, мальчик. Дело не во мне. Они опять лезут, вот главное… У них уже нет Гитлера, слава богу, но они все-таки лезут опять.
Рука капитана тронула колено Пино и теперь лежала на нем, почти невесомая.
— Да, сэр. Верно, сэр. Шольц показывал нам карточку… До чего же бравый вид у него был! Штурмфюрер или шарфюрер, что ли… Мистер Мартин, и тот потешается над Шольцем, эх ты, мол, такой-сякой фюрер! А Шольц злится. Странное дело, сэр, при матросах они чуть не ссорятся, а между собой втихомолку шепчутся, будто о чем-то сговариваются. Кок Анастас замечал, да и я тоже. Странный этот Мартин, убей меня бог, сэр!
Губы капитана зашевелились, но он ничего не сказал.
«Да и что он может сказать! — подумал Пино с горечью. — Ему же не видно отсюда, из каюты. Пора уходить. Капитан, наверно, утомлен беседой».
— Постой, — услышал Пино. — Налей сюда немного воды, — худые, восковой желтизны пальцы старика коснулись стакана, — и десять капель вон из того пузырька. С синей наклейкой.
— Да, сэр.
Он отмерил десять капель. При этом Пино чувствовал пристальный взгляд капитана.
— У тебя хорошая рука, мальчик. Имей в виду, если ты хочешь узнать человека, смотри не только в лицо ему. И на руки смотри…
— Да, сэр.
— Ступай, мальчик.
Что-то екнуло в груди Пино. Еще немного — и он поцеловал бы руку капитану, как отцу. Но он постеснялся сделать это.
Весь остаток дня Пино был задумчив и не потешал товарищей своими шутками и шаловливыми выходками, даже не играл на своей губной гармонике.
Беседу свою с капитаном он передал коку Анастасу слово в слово.
— Черт их ведает, что у них на уме, у Шольца и у Мартина, — сказал кок. — Если они выкинут какую-нибудь пакость в советском порту, тогда скверно… Капитан этого не перенесет.
— Господи, конечно! — воскликнул Пино.
Наутро из тумана выплыл советский берег — плоский, низменный, лесистый. Он разочаровал Пино, в воображении рисовалось что-то другое. Впрочем, он не мог бы объяснить точно, чего он ждал. «Орион» вошел в устье широкой реки. Слева блестели крыши пакгаузов, мокрые от моросившего дождя. Пакгаузы, краны порта и каменные дома города, рассыпанные на правом берегу, — все это такое же, как во многих других странах.
Скорее бы на сушу! Но нет, сперва надо прибрать котельную, а на это уйдет весь вечер.
5
Понедельник. Девять часов тридцать минут.
Ветер переменился и смел тучи, в кабинет Чаушева полилось солнце. Сейчас оно щедро освещает стройную, ладную фигуру лейтенанта Мячина.
Чаушев слышит продолжение воскресного происшествия. Мячин не ограничился регистрацией и не только дал знать чекистам города. Слова «незнакомец исчез», записанные собственной рукой в журнале, беспокоили его. Он разыскал дружинников, которые выпустили этого человека из вида. Да, он, вероятно, зашел в дом. И вот что любопытно, вскоре в ту же парадную вошел иностранный моряк, хорошо знакомый и дружинникам и пограничникам. Невозможно было не узнать этого верзилу с плоским, серым, испитым лицом, в зеленой курточке-коротышке. Курт Шольц, радист с парохода «Орион», известный кутила и скандалист…
— Шольц минут через десять вышел, — докладывал Мячин. — А затем, немного погодя, и тот…
— Номер дома?
— Восемнадцать, товарищ подполковник.
Чаушев посмотрел на свой набросок. Да, так и есть. Крестик на месте. Дом восемнадцать, семиэтажный, с верхних площадок лестницы порт просматривается довольно хорошо.
— Кстати, — и Чаушев провел карандашом стрелку, — оттуда и «Орион» виден.