Мячин тоже застыл на месте, глядя на рассыпавшиеся тряпки. Потом он поднял глаза и вздрогнул.
В затхлом, удушливом жару котельной вдруг всплыло мертвенное, бескровное лицо. Человек медленно поднял руки. Похоже, кто-то сверху, за невидимые нити вытягивает его — дрожащего, дряблого, с колючей щетиной на обвисших щеках. Ветхой, захватанной куклой показался он Мячину. Куклой в странном, зловещем спектакле…
Ощущение спектакля возникало у Мячина и раньше. Слушая Мартина и Пино, он улавливал иной раз некую искусственность, — как будто они не просто разговаривали между собой, а подавали заученные или нарочно придуманные реплики. И вот опять все сделалось нереальным, зыбким. Нет, такого Мячин не мог себе представить, хотя и ждал, мучительно ждал чего-то…
Голос Чаушева, громкий и повелительный, вернул Мячина к действительности.
— Отведите нарушителя… И положите это…
Так как Мячин не понял, что именно надо положить, Чаушев отнял у него железный брус и спокойно поставил на прежнее место, в угол.
Нарушитель все еще топтался в ящике. Он попытался выйти, запнулся о стенку и пошатнулся. Наверное, он упал бы, если бы его не подхватили солдаты.
Мартин охрип от негодования. Он метался, сжимая ладонями виски:
— Позор! Я вне себя, господа офицеры! Чудовищно! Я говорил вам, шайка нацистов!
И тотчас зазвенел тенорок Пино:
— Кто же это, мистер Мартин? Святая дева Мария! Ах да, ведь вы предупреждали меня… Вы даже заставили меня лечь в ящик, чтобы проверить, можно ли здесь спрятаться. Значит, Шольц запер пассажира, да? — Пино нервно засмеялся. — А зачем же вы…
— Ты что там мелешь? — Мартин сжал кулаки и шагнул к Пино.
Чаушев подался вперед. Еще мгновение — и он встал бы между ними. Мячин почувствовал это. Но Мартин разжал кулаки.
— Я не возьму в толк, мистер Мартин, — опять послышался настойчивый тенорок. — Вы же сами велели опустить штормовой трап. Я своими ушами слышал. Вы сами приказали боцману…
Наступило мгновение полной, оглушающей тишины. В ней слабо, как будто издалека, поднялся другой голос — Мартина:
— Актер, господа! Чего вы хотите, вечно выдумывает!
Солдаты уже вывели нарушителя. Мячин задержался в дверях.
— По-моему, господин Мартин, — отчеканил Чаушев довольно чисто по-английски, — вы сами неплохой актер.
14
В ту же ночь Йосивара Кацуми, сопровождаемый конвойными, вошел в кабинет Чаушева.
Кацуми не испытывал ни тревоги, ни страха. Он пребывал в оцепенелом безразличии. Печень угомонилась.
Кончилось и сердцебиение, донимавшее его там, в ящике. Внутри у Кацуми все как-то непривычно онемело, как будто и нет больше сердца и печени. Как будто тряпье из котельной — с пятнами сажи и машинного масла — в нем самом…
Спокойно смотрел Кацуми на Чаушева. Советский подполковник, в котором воплотилась неумолимая судьба, даже нравился Кацуми. Подполковник во всяком случае поступает честно, не то что те, на пароходе… Низкие обманщики!
Сейчас нет у Кацуми злобы и против тех, кто его заманил в ловушку и выдал. В конце концов они. — тоже судьба. От нее не уйдешь.
И Чаушев видит судьбу Йосивара Кацуми, вглядываясь в лицо нарушителя, освещенное настольной лампой. Старый убийца, давно отслуживший свой срок!
На что он рассчитывал? Там, за Уралом, в своей многолетней засаде… Неужели мечта о карьере не угасла в нем? Этот человек, — изглоданный болезнью, — тянулся к ножу…
— Вы понимаете теперь, как с вами поступили? — спрашивал Чаушев. — Вами решили пожертвовать, как пешкой… Как пешкой в игре.
— Понимаю, — отвечает Кацуми.
Губы его едва шевелятся. Да, он, вероятно, усвоил. Однако трудно определить, какое впечатление произвела на него эта истина.
Чаушев не обязан объяснять нарушителю, кто и с какой целью выдал его.
Параграфы предварительного допроса как будто исчерпаны. Но Чаушеву почему-то всегда бывает тесно в этих официальных рамках.
— Точно, точно, — кивает Кацуми.
Чаушеву странно слышать неторопливую сибирскую речь, слегка на «о». Можно подумать, говорит кто-то другой, а Кацуми только вяло шевелит бескровными губами.
Когда Курт ввел его в каюту, чей-то голос окликнул немца и он ответил «яволь», стало быть — да. По-военному, как отвечают начальнику. Теперь Кацуми может сказать точно, — за дверью был Мартин. Его был голос…
Для Чаушева это лишь новое звено в цепи событий и без того достаточно ясных.