На миг возникло перед ним растерянное лицо Мячина.
«Вы знали? — спросит он. — С самого начала?» Вот когда можно предстать в глазах подчиненного этаким чудо-разведчиком, всеведущим и вездесущим! Чаушев улыбнулся. Уж этого он никогда не жаждал. Правда, ему еще утром приходило в голову, что Мартин маскируется и, следовательно, предпочтет действовать чужими руками.
И вскоре они обнаружились — эти чужие руки. Курт, известный всем в экипаже как заядлый нацист, выступал в открытую.
Две роли в одной игре…
Смысл ее не сразу открылся Чаушеву, хотя он и ломал голову: для чего мог понадобиться Кацуми, битая фигура? Когда Чаушев спешил к «Ориону», разгадка уже складывалась в уме, но он — противник поспешных выводов — разрушал ее без сожаления. Пока не наступил на штормтрап…
Он мог бы висеть за бортом. Так нет, вытащили, бросили на палубу, прямо под ноги советским пограничникам.
Извольте, пощупайте! Мокрый!
Штормтрап, оставленный так небрежно в проходе, поперек палубы, — это же позор для судна! Непозволительное упущение! Тут Мартин переиграл свою роль. Мячин, милый, прекраснодушный Мячин, еще непривычный к человеческой подлости, не заметил нарочитости.
Мячин восхищался: Мартин сам просит пограничников обыскать судно. Сам!
А нарочитость била в глаза. В ней уже нельзя было сомневаться.
И еще один промах допустил Мартин, роковой промах, — решил использовать Пино, казавшегося таким простачком. Но Пино раскусил и Мартина, и Курта, всю их затею.
Пять лет прошло с тех пор, как Мартин попался с чужим пропуском.
Тогда он, вероятно, просто хотел проверить, хорошо ли у нас охраняется граница. Проштрафился, — и вот пожаловал опять. Небось подучили его. Пять лет, как видно, не пропали даром. Операция задумана не глупо. Даже очень не глупо…
Милый, доверчивый Мячин поддался. Сердиться на него нельзя. В сущности, своим сияющим видом он помогал Чаушеву, подтверждал его догадки. Мартин и добивался доверия.
Доверия на нашей земле! Мало ли какую дверь может открыть золотой ключ — доверие!
Начальство Мартина не пожалело затрат. Хотя, впрочем, Кацуми, агент, вышедший в тираж, — не ахти какая большая ценность.
Да, пешка, ступень для другого, помоложе. Для новой шахматной фигуры, выдвигаемой на намеченный квадрат. На какой — нет смысла гадать. Кацуми этого не расскажет.
Чаушев мысленно оценивает план противника. Предусмотрено многое. То, что Кацуми нам известен, там допускали. И также то, что нас заинтересует его странная миссия и мы позволим ему добраться до порта. Если бы Кацуми и не попал на «Орион», Мартин не огорчился бы. Только тогда трап болтался бы за бортом. И Мартин показал бы его, — полюбуйтесь, мол, Шольц и компания готовятся принять кого-то… Это совпало бы с показаниями Кацуми, направленного на «Орион». И в этом случае Мартин — герой, друг нашей страны.
Но, конечно, самое эффектное — выдать Кацуми живьем! Мартин из кожи лез… Чего доброго, сочинил бы, что его преследуют, запросил бы политического убежища… Да мало ли…
Игра требовалась тонкая. Надо было и привлечь нас к «Ориону», и в то же время отводить наше внимание от Кацуми, облегчить ему путь к судну. Тут и пригодился Аскольд Ревякин. Шольц ловко использовал его, — переоделся и устроил дебош у сходней. Оказался кстати и паспорт Ревякина, лишний козырь для Мартина.
Все это проносится сейчас в уме Чаушева. Он вправе подводить итоги, — Кацуми выложил, вероятно, все. Чаушев дал ему время подумать, — авось припомнит еще какую-нибудь подробность.
Кацуми сидит прямо, без вздоха, без жалоб, чуть опустив голову, как будто ждет нового удара судьбы. Что у него в душе? Чего доброго, воображает себя доблестным воином, пострадавшим за императора.
Кацуми улавливает нетерпеливое движение Чаушева. Сухие губы разжались.
— Гражданин подполковник, — опять слышит Чаушев степенную сибирскую речь. — Тут, в этой стране, я ни в чем худом не замешан, однако. Я служил… Проживал безобидно… Перед вами я невиновный.
— Вы уверены? — сказал Чаушев.
— Будьте любезны, запросите нашу организацию… Сепараторы по моей вине не стояли.
— Сепараторы?
— На молокозаводах.
— Ах да… Что же дальше?
— Здоровья у меня почти не осталось. Здоровья, по существу, в наличии ноль. Как вы мыслите, отпустят меня к своим?
— На родину? Решать буду не я. А как я думаю? Что ж, могу сказать. Мы знаем все ваши дела. И каждый ваш шаг здесь, в этом городе, тоже известен. Вы встретились в доме номер восемнадцать с Шольцем. Так? И вручили ему…