— Страшного, конечно, ничего нет. — Нюша проворно, щедро резала пирог широкими, сочными ломтями. — Нынче зря не сажают, не как раньше. А все-таки неудобно… Спросят, говорил ли ты на допросе про обер-лейтенанта? Нет, утаил. А по какой причине?
— То-то и оно, — сказал Трохов.
— А главное, выпил ты… Не пил бы — тогда другой коленкор. На, ешь!
Вкусный пирог — Нюша мастерица печь — задавил остатки сомнений Трохова.
На другой день его вызвали в милицию. Там он рассказал только о ссоре в кафе «Волна» и припомнил обрывки фраз, достигшие его слуха.
То же самое он рассказал и Чаушеву.
— Сосунок-то зубастый, — выкладывал Трохов. — Огрызается, характер свой кажет. А старший ихний, помощник капитана, вроде смотрит на сосунка, ну… как бог на черепаху.
Чаушев понравился Трохову больше, чем строгий, неулыбчивый офицер милиции. Семен чувствовал себя непринужденно с приветливым подполковником. С ним проще! Беседа по-свойски, без протоколов…
Бойкая речь Трохова, однако, временами замедлялась, становилась осторожней, будто поток его слов наталкивался на некое препятствие. Чаушев улавливал это.
— Вам известно, — спросил он, — чем закончилась у них перебранка?
— Чем? — отозвался Трохов. — Я направо повернул, домой значит, а они прямо…
Сотрудник милиции, следовательно, не открыл Трохову, что произошло дальше. Не счел нужным, Чаушев решил ввести Трохова в курс событий. Скрывать от него нет никаких разумных оснований. Чаушев убежден, нельзя отказывать человеку в правде. Тем более в данном случае. Откровенность завоевывается откровенностью.
— Райнер, тот матрос молоденький, в больнице лежит, — сказал Чаушев. — Три ножевых раны. Его утром подобрали в парке. Неизвестно еще, выживет ли.
— Да что вы!
Трохов расстроился. Бедный «салага», за что же его? Что он им сделал? Дурак, нечего было лезть на рожон.
— Они там все против него были, — сказал Трохов, комкая шапку и вздыхая. — Особенно этот, старший…
Трохов коснулся пальцем фотографии. Они все лежали перед ним на столе, моряки с «Матильды Гейст». Да, он узнает тех, кто кутил вчера в «Волне».
— Старшего зовут Гуго Вилорис, — произнес Чаушев тихо, как бы про себя. — Вы угадали верно, он второй помощник капитана.
Трохов вдруг смущенно опустил глаза, к шапке, которую усердно мял.
— Так… Вы говорите, старший встал из-за стола, а Райнер еще сидел. И долго он там попивал?
— Кофе лакал, — хмыкнул Трохов. — С молочком. Полчаса проволынил с одной чашкой… Умора!
— Один?
— Нет, с товарищем. Тоже молокосос. Вот этот! Он ткнул в фотографию.
— А те со старшим разом ушли, всей гурьбой, или как?
— Нет, разбрелись помалу. Там гражданочка одна вертелась, к ней двое причалили…
Шапку свою Трохов терзал без устали.
— Порвете, — не выдержал Чаушев и мягко отнял рыжую бобриковую ушанку. — Между прочим, я любопытствую, где вы научились немецкому?
Тут он покривил душой, — офицер милиции не преминул доложить Чаушеву, что Трохов был в плену.
— Где? — Трохов помрачнел. — Поневоле научился…
— За колючей проволокой? — произнес Чаушев с участием.
— И за проволокой был, — нехотя, хмуро ответил Трохов. — А больше на скотном дворе, у хозяйских животных… Тоже не денешься никуда…
— Вспоминать, я вижу, не хочется.
— Точно! — Трохов кисло усмехнулся и заерзал. — Что за радость!
Неясное ощущение незавершенности осталось у Чаушева после встречи с Троховым. И вообще «чепе» пока что не разъяснялось. Появилось новое лицо, причастное к делу, — Валя Печерникова. Она, наверно, могла бы помочь, но ее нет в городе. Да, как назло! Дружинники очень горячо отнеслись, сразу узнали, кто такая Печерникова, где живет. Уехала на практику. А время дорого…
Чудно́, девушка в отъезде, а из-за нее тут ссора, резня! Теперь ясно как будто, кто враг Райнера.
Стрелка часов подползла к пяти. Вот уже два часа, как не было известий из больницы.
Голос врача в телефонной трубке звучит бодро. Райнер приходит в себя. Каков прогноз? Надежда есть? Да, есть твердая надежда.
7
Ночь с ее видениями отступает. Райнер начинает сознавать, где он и что с ним случилось.
Женщина, которая ходила, возле его кровати, а теперь ставит ему градусник, вовсе не его мать, а медицинская сестра. У нее хорошие, добрые глаза, добрые губы. Он почему-то понимает ее. Она велит лежать спокойно, не разговаривать. Надо подчиняться. Если не двигаешься, боль можно терпеть. Стоит шевельнуть одним мускулом, как чудовище, которое держит тебя в пасти, еще глубже вонзает свои зубы в грудь и в плечо.