Наконец-то!
«Фудзи мару» вне опасности. Он на буксире у «Королевы Христины». Швед ведет японца в Суэц.
На лице Бори засохший ручеек крови — от глубокой ссадины на лбу. Кровь и на майке, потемневшей от песка и пота.
— Поцелуй хамсина, — усмехается Боря.
Он бежал в радиорубку, боясь пропустить сигнал с «Фудзи мару». Качнуло, стукнулся о косяк.
— Товарищ Па́порков, — ласково говорит капитан, — есть же аптечка.
Кровавый ручеек ломается. Улыбка дается Боре не без усилия. Она светит наперекор всему.
Царапина! О чем разговор! Да, аптечка близко, но до нее ли было! Он ловил сигнал бедствия, а кровь капала прямо на стол, на аппарат.
— Горим на вахте, — произносит Боря.
При этом он открывает дверь радиорубки, — пусть капитан увидит пятна крови.
— Горите? — спрашивает Алимпиев шутливо. — Ладно! Поменьше копоти.
Борю сменяет Стерневой — отличник, старше Бори и годами, и опытом. Он розовый, чистый, хорошо выспавшийся. Он брезгливо оглядывает столик, закапанный Борькиной кровью.
— Это еще что за детектив?..
Утихло лишь к утру. Стихия летучего песка осталась за кормой. «Воронеж» вышел на простор океана.
— Шабаш! — вымолвил, Алимпиев. Вдруг мучительно, до боли в висках потянуло спать. Пускай теперь командует вахтенный штурман.
На палубе — обсыхающей, пахнущей солью, в мысочках нанесенного песка — хлопочет Искандеров.
Капитан окликнул его.
Татарские глаза боцмана лукаво сузились. Чего ради бегал за тросом? Шторм ведь! Надобно все иметь наготове. Зачем же все-таки? Сдвинулась хоть одна труба? Нет, трубы прикручены как следует, хаять укладку грех. Да ведь всякое бывает! Ну, чтобы никто не беспокоился…
Глаза боцмана теперь почти закрыты. Два черных тире. Едва приметно мерцает хитринка.
— Трубы — они золотые, — тянет он.
Слова не его — Лавады. Это Лавада твердит — золотые трубы, дороже золота.
— Ясно, — говорит Алимпиев. — Ясно, кто беспокоился.
Искандеров молчит.
— Ступай отдыхать, боцман! — бросает Алимпиев резко, в тоне выговора.
Лавада, конечно, не вмешивался. Он же слышал приказ — на палубу не выходить. Лавада, однако, беспокоился, причем весьма явно. Настолько явно, что… Возможно, даже намекнул боцману. Искандеров из тех, что с морем запанибрата, а с людьми осторожны. Если даже и намекнул Лавада, посоветовал пойти за тросом, не скажет боцман, не захочет встать между капитаном и первым помощником.
Идя к себе, Алимпиев глянул на дверь каюты Лавады, замедлил шаг.
Спите, Федор Андреевич, спите! Интересно, если бы смыло боцмана, как бы вы спали тогда…
Алимпиев открывает иллюминатор. Мерное, утомленное дыхание океана вливается в спальню.
С тумбочки, из круглой резной рамки, на Алимпиева смотрит женщина в сарафане. Худенькая, с острыми ключицами, темная от загара, вся в солнечных бликах, в узоре листвы, нависшей сверху.
— Порядок, — говорит он, глядя на портрет. — Пора спать.
Бывало, в прежние годы в рейсе Алимпиев вел долгие беседы с портретом. Выкладывал события за день, даже просил совета. Но вот уже второй год, как Лера вытолкнула его из своей жизни. Теперь ей и подавно нет дела до его забот.
Не раз он убирал портрет, прятал в щик тумбочки, в чемодан. Но при этом в каюте вдруг распахивалась необъятная, кричащая пустота. Вынести яее нет сил.
Разумеется, это нелепо — до сих пор держать у постели фотографию бывшей жены. Лавада, тот чуть не подскочил от удивления, увидав портрет. Уже год, как состоялся суд. Оттиснут штамп — «разведен». Точка!
Коммунист не сумел построить семейную жизнь… А разве есть чертежи, есть точно выверенные расчеты? Как будто он мог знать все заранее, пятнадцать лет назад!
2
Курсант Алимпиев очень спешил. В общежитии ждали конспекты. Завтра экзамен по навигации. И, как нарочно, в булочной у кассы задержка. Нет сдачи.
— Ерунда, — бросил он, беря чек.
— Ой, что вы! — воскликнул в очереди, сзади, чей-то голос. — Открытку возьмите хотя.
Хрусткий плащик, бледное, четко очерченное личико… Игорь послушался, взял открытку вместо сдачи, отошел к прилавку, забрал кулек с фруктовым сахаром и полбуханки ржаного.
Открытка теперь мешала ему. Он неловко прижимал ее пальцем к теплому срезу хлеба. А та девушка в зеленом плащике оказалась рядом.
— Хотите, вам подарю, — сказал он.
Они вышли из булочной вместе. Она держала открытку, и они разглядывали ее. Красный паровоз мчался по гладкой, безлюдной равнине, неся на щите праздничный, первомайский листок отрывного календаря.