Отца, пропавшего без вести в первый год войны, он не помнит. Клавдия Дорофеевна одна растила его. И вот — выучился, плавает… В голосе матери трогательное удивление. Ей не верится, что это у нее такой сын, — у нее, простой крестьянки родом из глухой деревни на Псковщине, умеющей лишь утюжить брюки и пиджаки, на углу проспекта Маклина, в ателье бытового обслуживания.
Оксане чуточку неловко, сейчас она кажется самой себе чересчур нарядной, слишком благополучной. Как будто такие вот женщины — возраста неопределимого и невыразительной внешности, отвергнувшие себя ради своих детей, — пестовали и ее, Оксану. И ее берегли, отказывая себе во всем.
Оксана еще раз оглядывает комнату. Над кроватью зеленеет ковер, непомерно длинная гончая догоняет на нем ушастого зайчонка. Бархатный заморский ковер.
— Если и покупает что, так не на продажу, господи! Для себя же… Костюм себе справил, мне кофту, пальто демисезонное. Так ведь на то и деньги даются. Эта, как ее… валюта, что ли.
Да, она знает. Грибов приплел и Борю. И Ковязина тоже наговаривает.
— И что она лютует?
«Как понять злость человеческую?» — скорбно, без слов, вопрошает Клавдия Дорофеевна. Ее сын, ее Боря, — спекулянт! Обвинение настолько нелепое, чудовищное, что матери больно и говорить об этом.
Узкая дверь ведет в комнатушку Бори — крохотную, с половинкой окна, отрезанного перегородкой.
Оксана зажмурилась. На обоях — буйная россыпь наклеек.
Обертки от жевательной резинки, и конфетные бумажки, и этикетки, снятые с банки шпрот, с банки венгерского компота, с пачки цейлонского чая. На полках, на столе, на подоконнике — книги и журналы, разноязычные, словно в нестройном споре.
— Тут и писано не по-нашему, — Клавдия Дорофеевна бережно подала томик Хемингуэя на английском языке.
Книги по радиотехнике и романы, альбом с видами Афин, сборники шахматных этюдов.
— Он и шахматист у вас?
— Как сказать вам… И шахматы, и волейбол, и пластинки — все ему надо.
Что ж, не мудрено. Такой возраст. Жадный возраст — всего хочется отведать, и все мало… Теперь Оксана несколько яснее представляет себе Борю. Спекулянт? Нет, непохоже.
На кровати блестит одеяло, протертое чуть не до дыр. Хозяин такой комнаты вряд ли отягощен меркантильными заботами.
Однако надо выслушать и Ковязину.
Разговор с ней состоялся на другой день в школе, в чистенькой, солнечной учительской, в безмолвном кругу классиков, смотревших со стен. Здесь Оксана лучше разглядела Ковязину.
Она вошла деревянным шагом, — очевидно, туфли на высоченных, толстых каблуках она надевает только на работу, чтобы быть выше своего отмеренного природой роста. Курносое личико. Тонкие губы, ровные зубки. Могла бы быть хорошенькой, подумалось Оксане. Лет тридцать с небольшим, наверно. Да, была бы милой, уютной женщиной, вынь из нее самомнение и злое недоверие к людям.
— Папорков — растленная личность.
Губы исчезли, вобрались внутрь — так плотно она стиснула их.
— Факты, — сказала Оксана.
— Как мы живем, видели? — Ковязина подняла маленький, крепкий подбородок. — Мы бы давно все в новых квартирах были… Вы попробуйте заставьте их кирпичи класть, жоржиков проклятых.
Оксана напомнила, что у Папоркова свое дело, — он радист, в дальнем плавании.
— Подальше от работы, — отрезала та. — Для какой цели им плавания? В свой карман.
— Факты, — повторила Оксана.
— Один ковер Клавдия продала, это точно. Это вам жильцы подтвердят.
— Еще не криминал.
— Мальчишка сорит деньгами. Вы его-то лицезрели? Любовались, что за хлюст? Брюки обтягивают ноги, будто кальсоны, простите меня, — она оглянулась на старенького, сивоусого математика, дремавшего в уголке исполинского кожаного дивана. — Рубашку привез — страх! И приятели такие же… У них знаете что?
Она обвела взглядом учительскую, призывая в свидетели Льва Толстого, Чехова, Гоголя.
— Что? — спросила Оксана.
— Рок-н-ролл, — зловеще тихо отчеканила Ковязина. Это должно было доконать собеседницу. То был сюрприз Ковязиной, ее последний удар.
— Даже! — улыбнулась Оксана.
Ковязина отступила на шаг. Университетский знак гневно блеснул.
— Если у вас нет более убедительных данных, — произнесла Оксана, — я вам не советую выступать на суде.
— Простите, — слышит Оксана, — вы кем работаете в редакции?
— Неважно.
— Нет, мне важно.
— Пожалуйста. Я секретарь редакции. До свиданья.
«Бедные школьники!» — думала Оксана на обратном пути.