— Ох, горе с вами… Ну, теперь куда?
Они стояли на ступенях под сенью портала, жмурились от солнца, заливавшего площадь. Разморенные жарой, мирно дремали извозчичьи лошадки, в щегольской сбруе, густо усеянной пылающими медными бляшками.
— К Римской колонне, — уверенно сказал Боря.
Прославленный обелиск не оправдал ожиданий.
— Надо же было отгрохать рядом шестиэтажные дома! — возмущался Степаненко. — У нас бы ни за что…
— Затюкали памятник истории, — сказал Боря.
Раскрыв путеводитель, он соображал, как лучше выбраться к центру города, к Хлопковой бирже.
Зачастили магазины. Борю забавляла разноголосица имен на вывесках: арабские, греческие, итальянские, даже французские… Интернационал купцов! Взгляд его упал на сумочки в витрине галантерейщика, и тут Боря вспомнил поручение Стерневого. Купил ему три штуки, как было условлено. И еще одну — Изабелле.
На обратном пути столкнулись с Лавадой. Он гулял в компании — начальник рации, ядовитый усач Озеров, жилистый, тощий, высокий, как жердь, Зарецкий — старший механик.
Лавада остановился, завидев Папоркова.
— Куда это столько? — спросил Лавада, оглядев радиста, увешанного сумками.
— Семья большая, — откликнулся Борька.
Вахоличев прыснул. Лавада нахмурился, пожевал губами и отвернулся.
— Федор Андреевич, — сказал Степаненко. — Папорков может провести экскурсию.
Он сообщил о посещении музея. Оказывается, сюда приезжают из многих стран, чтобы посмотреть греко-римский музей и побывать у колонны Помпея.
— Подумаем, — сказал Лавада.
— Стоянку сокращаем, я слыхал, — вставил Озеров. — Грузят по-скоростному.
«Воронеж» принимал тюки хлопка — фрахт для Лондона. Белые хлопья вьюгой кружились над судном. Ветер посвежел.
В кают-компании звонко распевала Изабелла. Боря и на минуту не задержался в каюте, только бросил на койку Стерневого покупку.
Последнее время Боре никак не удавалось побыть с Изабеллой наедине. Выяснить наконец, сердится она или простила… Вернее всего, еще сердита. Очень уж явно она избегает его.
Подавляя робость, Боря открыл дверь кают-компании. Изабелла накрывала к ужину. Оглянувшись на Борю, она перестала петь. Он поставил на стол сумку.
— Нравится?
— Убери, убери со скатерти! Чистая же скатерть, Борька! Разве можно…
— Нет, ты скажи, нравится? — Он послушно снял сумку и держал ее вытянутой рукой. — Кто это? Не знаешь? Жена фараона, царица Нефертити, да было бы тебе известно. А Озириса тоже не знаешь? Ставлю двойку, девочка.
Болтая, он становился смелее. Изабелла схватила сумку, водила по ней пальчиком, упоенно слушала Борьку.
— Ой, без четверти уже, — спохватилась она. — У меня ни-че-го не готово. На!
— Это тебе.
— Ну зачем? — Изабелла густо покраснела.
— Просто так.
— Ну, ладно, Боря… Ну, спасибо…
— Так ты не сердишься больше?
Ответа он не получил. Изабелла, совсем пунцовая, выбежала в буфетную. На столе, на чистой скатерти, осиротело лежала сумка. Царица Нефертити наблюдала за Борькой с выражением, которое невозможно разгадать.
Боря потоптался на месте, переложил сумку на стул и вышел, силясь понять сложность женской натуры.
В каюте пыхтел Стерневой. Елозя коленками по полу, он затискивал в чемодан сумки. Царицы Нефертити, задавленные, сплющенные, задыхались под крышкой, их подведенные глаза молили Борьку о помощи.
— Падаем на экзотику? — произнес Боря.
— Черта ли тут, кроме… — огрызнулся Стерневой. — Ладно! Не с пустыми руками к родным пенатам…
Боря не просил объяснений, мысленно он еще не расстался с Изабеллой.
— Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Вот каждому и надо привезти. На рубль хотя бы, — хмыкнул Стерневой.
— Резонно, — сказал Боря.
— Эскулап не ошибся, все-таки полегче стало, — Стерневой отдувался, сидя на чемодане. — Торговлишка унылая. Ты почем платил?
— Пятьдесят, — сказал Боря.
— Порядок, — кивнул Стерневой. — Я тоже по пятьдесят. Тут одна фирма, наверно.
Боря хотел рассказать Стерневому про музей, но передумал. Опять пахнуло скукой.
— На, держи, — Стерневой протянул шариковую ручку. — Сувенир от меня.
— С какой стати?..
— О чем разговор! Не золотая…
Боря смущенно взял ручку, клюквенно-красную, с блестящим наконечником.
В кармане Стерневого звякало с полдюжины таких ручек — очень дешевых, ярких и хрупких.
Снаружи заскрипел трап, то возвращался к ужину Лавада со спутниками. Лавада возглавлял шествие. Он поднимался, как и другие, размеренно, молча, глубоко дыша. Стерневой выскочил из каюты, прислушался, и как бы нечаянно встретил помполита в коридоре.