— Ты совсем страх потерял? Знай: я вернусь в ином теле, — твёрдо заявил я, — и тогда сожгу дотла весь твой извращённый мир!
— Ох! — в притворной заботе воскликнул Седой король. — Бедные люди! Такой жестокий дьявол явится к ним! Не переживай, это я тоже обращу себе на пользу. Кстати, я шёл предупредить, чтобы ты хорошенько подумал, о чём просить при последнем желании.
— Кощей чтит кощеевы законы? — иронично рассмеялся я, так и не повернувшись к королю.
Вскоре послышались удаляющиеся глухие шаги по каменному коридору темницы. Никто из узников не рискнул нарушить тишину. Мы все сидели на своих тюфяках, и каждый думал о предстоящей казни и последних, бессмысленно потраченных в тюрьме, драгоценных часах жизни.
Живые мертвецы
Меня вывели на площадь под свист толпы и оглушающий аккомпанемент барабанов. Надо отдать должное проницательности Седовласого: он вовремя догадался, почему я не в состоянии использовать магию и на что я рассчитываю. Поэтому король подстраховался и наградил меня оковами, вдвойне блокирующими энергетические каналы. А я так надеялся на экстремальный подъём, на страх неминуемой смерти, который, по моим расчётам, быстро бы привёл меня в боевую готовность. Но теперь любые мои попытки побега не могли увенчаться успехом: я еле ноги передвигал, наручники вытягивали из меня все силы.
Моему взору предстала сумасшедшая картина: на виселице болтался голый узник, вокруг которого бегали люди, потешаясь над эрегированным членом и высунутым языком трупа. Люди смеялись, дёргая различные части мёртвого тела. Мужчину казнили за то, что он стеснялся оголять тело, о чём свидетельствовала табличка с надписью о приговоре. Вскоре толпа наигралась, и тогда палач сделал широкий надрез на горле повешенного, через который вытащил язык. Толпа сразу же подхватила это восторженными выкриками.
Выскочили клоуны и, гримасничая, в знак глумления над казнённым повязали себе на горло петлю и красную ленту. Приглядевшись, я сразу понял, кто скрывается под ярким макияжем: низшие демоны. Но как они попали сюда?!
Я крикнул им в отчаянной надежде, но те лишь оскалились и передразнили меня, корча рожи и демонстрируя кровавые галстуки.
«Смирись, — сказал я себе, — они не помогут, у них здесь свои шкурные интересы».
Одна человеческая девочка расплакалась при виде этих демонов, но мать отругала её и высмеяла детские страхи:
— Ты что?! Это же клоуны, они самые смешные шуты на свете! Над ними смеются, а не плачут.
— Они пугают меня! Они страшные! Я чувствую в них зло. Почему люди не видят? Здесь всё так страшно…
Тут же подскочил страж порядка:
— Что у вас? — деловито и с пристрастием начал допрос он. — Боязнь клоунов? Непорядок! Вам известно, мамаша, что это является признаком серьёзного психологического расстройства, заболевания и отклонения от нормы? Вам следует показать ребёнка лекарю, чтобы искоренить этот страх.
— Да? — испугалась мать. — Я не знала, что это болезнь. Мы обязательно искореним!
— Вот и отлично! Иначе ваша дочь закончит как этот неизлечимый шизофреник. — И он указал на плаху. — Помните, что мы и детей казним. Мы чистим наше общество от вредителей. Покажите девочке, что её ожидает.
Там, на второй плахе, палач размахивал отрубленной головой. Он веселил толпу тем, что глаза у только что отделённой от тела головы продолжали вращаться, а изо рта вместе с кровью пытались вырваться слова о пощаде, но из-за перерезанных голосовых связок получались даже не хрипы, а только кровавые пузыри. Этот человек был осуждён за то, что пытался внести смуту в головы людей, рассказывая «небылицы» о существовании в недалёком прошлом нравственности, благочестии и широте «какой-то несуществующей души».
Чуть дальше сажали на кол и, судя по приглушённым крикам сидевших на кольях людей, пытки длились уже вторые сутки. Мастерство палачей восхвалялось тостами и вином непосредственно перед кричащими, проткнутыми насквозь людьми. Их казнили за расправу над педофилами, так как в королевстве отрицали само понятие «педофилия» и считали интимную связь с детьми такой же естественной, как и со взрослыми особями. Более того, в королевстве всеми силами поощрялось раннее вступление в сексуальную жизнь.
У самого края площади казнили посредством лошадей: женщину разорвали на три части. Судя по табличке, она не соглашалась делить ложе с тремя мужьями, за которых её выдал заботливый отец. В первых рядах зрителей стояли её мужья и дети, рождённые в законном браке. Дети кричали и плакали, а вдовцы, объясняя прегрешения разорванной жены, периодически подлупливали своих общих чад, с возмущением указывая на кровавые останки неблагодарной матери.