Ещё одну женщину насиловали одновременно несколько мужчин, «приучая» устраивать ежегодное добровольное поднятие юбки на всеобщем празднике, которое она отказывалась совершать. Стоявший рядом палач объяснял озабоченной представлением толпе, что осуждённая не испытывает в данный момент боли, а мычит исключительно от удовольствия, и слёзы её тоже льются от сильнейшего возбуждения, так как, согласно последним исследованиям королевских учёных, каждая женщина желает испробовать на себе двойное проникновение в тело. А то и тройное. Это лечение, по словам палача, позволит женщине навсегда побороть постыдные комплексы и наконец делать то, к чему, несомненно, стремится каждая дама: к всеобщему рукоплесканию в свой адрес, а также к свободному занятию сексом на глазах у тысячи незнакомых людей, да со множеством партнёров.
Рядом с ней насиловали её возлюбленного. По приговору он обвинялся в связи с одной-единственной женщиной и отказывался вступать в интимную связь с представителями своего пола, утверждая, что это противоестественно.
Палач уверял, что после принудительного лечения осуждённый обязательно переменит своё мнение, его глаза откроются, и он поймёт, сколько удовольствия потерял, отказываясь от анального секса с мужчинами, а также от занятия любовью с тремя женщинами сразу. То, что ему ломали член скачущие на нём женщины, никто не замечал, равно как и то, что он в кровь разодрал свои связанные руки, пытаясь освободиться.
— Ничего-ничего, — вещал палач, — это всего лишь притворство и кокетство! На самом деле ему сейчас очень приятно, он просто стыдится признаться. Всем мужчинам хочется побывать в центре женского внимания, почувствовать себя слабым и безвольным узником, связанным и взятым силой красивыми женщинами. Мы вытравим из него все сомнения и стеснительность! Почему у нас появляются сексуальные желания? Исключительно ради того, чтобы их осуществлять, а не прятать внутри себя. Чем глубже мы прячем их, тем хуже: это побуждает нас к насилию, к тайному разврату. Не нужно стесняться своих фантазий! Их следует воплощать любыми подходящими для этого способами. А нам всем известен тот научный факт, что изначально мир заселяли только одни мужчины. И это естественная, выработанная тысячелетиями тяга к своему полу не должна отторгаться. Мужчины веками удовлетворяли друг друга, и это служило показателем дружбы между домами, хороших добрососедских отношений, как и то, что позднее гостю предлагалась жена в знак особого уважения, в знак побратимства. А этот преступник не только не предложил гостю свою женщину, но ещё и сам отказался искупать достопочтимого гостя, не предложил ему снять сексуальное напряжение. Это прямое неуважение к нашим законам! Он оскорбил гостя, а следовательно, в его лице и нашу религию, нашу политику и мировоззрение всего нашего королевства.
Зрители согласно закивали, продолжая жадно следить за происходящим. Никто из них не смотрел в обезумевшие глаза осуждённых, никто не чувствовал отчаяние и боль, никто не задумывался об этической стороне вопроса пыток и лишения жизни. Всех завораживал исключительно ритм движений и обнажённые тела, крики и стоны, вынужденные мольбы и вырванные шантажом признания.
Я с ужасом ожидал своей очереди, гадая, что же приготовили для меня. И даже мысленно поблагодарил Седого короля за блокирующие энергию наручники: если бы не они, адреналин свёл бы меня с ума задолго до восхождения на свой смертный помост.
Как оказалось, место моей смертной казни располагалось в самом дальнем углу звёздной площади и выглядело скромнее всех остальных: меня ожидал всего лишь костёр в наказание за пламенную речь о несуществующей возвышенной любви, способной пережить не только земную разлуку, но и не одну смерть.
— Сжечь его! — кричали мне в спину. — Сжечь лжеца!!!
Меня загнали на высокий деревянный помост и привязали к столбу, вокруг которого накидали толстые ветки, сено и хворост, к ногам же бросили еловый лапник. Их, как бы в насмешку, украсили вырезанными из бумаги сердечками. Присмотревшись, я заметил отрывки стихов, втиснутых в эти бумажные сердечки. Невольно представив, как я буду истошно орать уже спустя три минуты, я попытался сосредоточиться на обрывках поэзии, что лежали у моих ног. В глазах всё расплывалось, а если и удавалось прочитать строчки, то смысл не доходил до меня.