— Там и про мясо сказано, — съехидничала она. — Даже животные перечислены, коих есть можно.
— Теперь там много что сказано, — в тон ей передразнил я. — И даже про месть, и про то, как нужно обращаться с иноземцами, и как лицемерить, и про многожёнство, и про многое-многое другое. Что же теперь, всему следовать? Почему-то святые отцы вашей церкви сами мясо не употребляли. Не говоря уже об Иисусе.
— А вот и неправда! — весело отсекла она.
— Правда, — даже заморгал я. Как-то непривычно было спорить с простым человеком, хоть и полукровкой, на темы, которые я знал наверняка. Доказывать ничего не хотелось, но и позволить Акаде одержать верх я не мог. — Акада, я не стану с тобой спорить. Просто ты пойди и сама проверь: убей хотя бы Маньку. Сможешь?
— Что?! — раздалось из ящика.
— Да-да, — закивал я, пнув ящик, — перережь засранке горло. Хватит за ней лотки выносить! Одна кошка, а сколько какашек! И перережь ей горло так, чтобы с первого раза получилось. Посмотри ей в глаза, впитай её муки и крики, а затем сдери с неё шкуру да кожу.
— Акада, — испуганно мяукала Манька, — ты же не станешь этого делать? Ты же любишь меня!
— Нет, конечно, она не любит тебя, — вещал я, смотря в расширенные глаза Акады. — Она всего лишь в одном шаге от твоего убийства, Манька. А после тебя — в одном шаге от убийства человека. Что ты на меня вылупилась, Акада? Об этом все древние религии твоего мира говорят: и буддизм, и индуизм, и джайнизм, и даже суфизм.
— Индуизм и буддизм здесь совершенно ни при чём! — авторитетно заявила Акада. И я сразу вспомнил её домашнюю библиотеку, состоящую из теософской и эзотерической литературы. — Люди испокон веков держат скотину и птицу ради этих целей.
— Ты тоже Маньку держишь, чтобы она крыс да мышей гоняла. И Мотю, чтобы он сигнализацией работал.
— Меня ты тоже предложишь на ужин? — подал голос Мотя.
— Пусть на ком-нибудь из вас поучится, — предложил я. — Пусть увидит, как коченеет труп, эзотеричка фигова. Как после этого приходится ждать следующей стадии — стадии созревания мяса. После чего нарежь ломтиками и поджарь с приправами или сделай шашлычок из кошатины. Думаешь, такая пища принесёт тебе здоровье и пользу? Ты реально так думаешь? Или полагаешь, что всё, описанное сейчас мной, не происходит с говядиной на скотобойне? Да там во сто раз хуже и страшнее! Если у твоей Маньки и Моти души да мозги имеются, почему бы и корове душу с разумом не иметь?
— Что за гадости ты говоришь?! — замахнулась на меня Акада.
— Только правду, которую ты не хочешь знать! — поймал я её руку. — Страшную правду, на которую омерзительные трусы-люди закрывают глаза, ссылаясь на свою нежную душевную организацию! Вы все насквозь больные. И запах от людей — запах смердящей плоти и гниющей души. Ничто не проходит бесследно. Кара всех настигает. От ваших святых, кстати, иной запах исходит.
Акада побледнела.
— Что ты позеленела вся? — сощурился я. — Как и все остальные, даже не задумываешься над тем, что ты ешь. И какой ценой всё это добывается, какие стадии проходит, прежде чем лечь на твой стол и в твою тарелку. Вы все рассуждаете о добродетели, о грехах и морали, но элементарно о том, что происходит ежедневно за вашими столами, даже боитесь подумать! Открытыми глазами смотрите, да не видите. Знаешь, как раньше веки назывались при открытых очах? Веждами. Догадываешься, что такое «невежды»?
— Вы там что, Библию изучаете?
— Не только Библию. И не изучаем, а корректируем. И вам, сонным слепцам, отдаём то, что выгодно нам. Поэтому и знаем первоисточники. Пойдём, скоро отплывать.
Акада хотела откусить пирожок, но, покрутив его в руке, передумала и брезгливо отдала Моте.
— Тогда возьми хотя бы яблоко, — смущаясь ещё больше, протянула она мне ярко-красный плод. — Не бойся, не у змея-искусителя купила.
— Хм, давай своё яблоко, Ева, — подколол её я, потому что сейчас Акада меньше всего походила на Еву. Но, по крайней мере, она хотя бы начала со мной разговаривать.
Капитан шхуны — мужик с накрученными прокуренными усами, цепким взглядом и обветренным лицом — оценил нашу скромную поклажу, взвесил в руке монеты, что я отдал ему, и махнул в сторону каюты.
— Располагайся. По пути помогать будешь. У меня один из матросов загулял, не пришёл, так что лишние руки не помешают.
Я согласно кивнул. Выбора-то всё равно не оставалось.
— А это что за хиляк такой? — фыркнул он в сторону Акады, голова которой была замотана чалмой, дабы скрыть её длинные волосы, а лицо измазано сажей. — С тобой путешествует?
— Да, это мой… — призадумался я, окидывая Акаду взглядом со стороны. Версия кровного родства никак не тянула на правду. Братьями мы совсем не могли считаться, даже сводными. Скрепя сердце, я выдал новую, неоговорённую заранее версию: — Это мой… приятель.