— Прости, не увидел в темноте. Полчаса, между прочим, в комнаты попасть не мог. Как ты могла заснуть?
— Меня что-то разморило…
— Я ужин тебе нёс.
Акада оживилась, привстала на одеялах и протянула руки, сложив их чашей.
— Давай! Где этот ужин?
— В саду, — мотнул я головой в сторону окна. — Можешь сбегать и подраться с макакой. Ещё успеешь отобрать.
— Придурок. Иди отсюда в свою «хозяйскую» спальню.
— Вот и пойду! — почувствовав неприятный укол от незаслуженного обзывательства, вскочил я.
— Вот и иди! Наконец-то хоть высплюсь без тебя.
— О, и я без тебя. Ты, между прочим, храпишь по ночам, — мстительно добавил я.
— Это ты храпишь! — возмутилась Акада.
— Нет, вы только посмотрите на это! Она мне будет рассказывать, кто из нас храпит! — фыркнул я, уперев руки в бока. — Ты храпишь как трактор! Я тебе уже несколько раз нос зажимал!
— Сколько конкретно?
— Три раза.
— Точно было?
— В летописях записал.
— Сказочник Гадзинский, — презрительно рассмеялась она.
— Кто это? — не понял я.
— Писатель такой, по телевизору исторические передачи вёл.
— А-а…
— Провернул ты своё дельце с королем? Выяснил, где артефакт?
— Нет ещё. Зато выяснил кое-что об этом колдуне, который амулеты всякие изготавливает. Он завтра прибудет на пиршество. И я сказал Юсу, что и ты приедешь. В качестве моей жены. Мне карету утром выдадут, так что… если тебе нужна одежда… женская… то завтра будет шанс её прикупить. Поедешь со мной? Или тряпками обмотаешься да на пир в них отправишься?
— Обмотаюсь.
— Нет уж! — сорвав с неё одеяло, взбеленился я. — Раз завтра ты идёшь на пир, то будь добра выглядеть подобающе и не позорить меня!
— Будешь условия выставлять — без жены останешься, а с мальчиком-слугой вместо неё. И плакала твоя гетеросексуальная репутация!
— Конюшня, — напомнил я, — где конюхи по тебе плачут…
В меня полетела подушка. Словив её, я вышел из комнаты для прислуги и отправился в свою, в «господскую», крикнув по пути:
— В девять утра будет подана карета. И чтоб поехала со мной да выбрала себе наряды, и без выкрутасов!
Но прежде чем выбирать наряды, нужно было сообразить, где деньги раздобыть.
— Интересно, а комиссионки у них здесь работают? — пробубнил я себе под нос, рассматривая бокалы, графин, канделябры и золотые вазы с фруктами да сладостями.
Утром я чуть не задохнулся. Вскочил на кровати, нервно хватая ртом воздух:
— Дура! Зачем ты мне нос зажала?! — ругался я на стоявшую рядом Акаду.
— Говорила же, что это ты храпишь, а не я, — самодовольно пожала плечами она, не глядя в мою сторону, — вот, запиши теперь в свою летопись. И знаешь, голыми спят только ненормальные извращенцы, — высказалась она, прошмыгнув за дверь спальни.
— Зато теперь счёт сравнялся! — крикнул я ей вдогонку. — Мы одинаковое количество раз видели друг друга обнажёнными.
— Запомни это историческое событие, — донеслось из гостиной.
— Непременно, — процедил я, посмотрев на часы.
Было восемь утра. На часах. Их я тоже бросил в мешок.
К девяти часам я был укомплектован не хуже Санта-Клауса с мешком подарков наперевес.
— Клептоман, — поставила диагноз Акада-Акакайос, садясь со мной в карету.
— Королевские конюхи, как я слышал, имеют приличное жалование. У тебя всё ещё остаётся мизерный шанс честно подзаработать. Не думаю, что конюхи оставят тебя без оплаты. На мини-юбку точно хватит.
Она надулась, натянула на себя чалму, и мы поехали.
Основной проблемой был кучер. Требовалось отвлечь мужика, чтобы выяснить, где сбагрить королевское добро. Но это оказалось нетрудно. Сославшись на немого, тупенького и никчёмного Акакайоса, я попросил кучера сбегать туда, а потом сюда и куда-то ещё. А пока он бегал по моему поручению, я сам носился с высунутым языком. Но-таки выяснил, к кому обращаться.
Вскоре мой мешок опустел, а кошелёк потяжелел. И я приказал ехать за городские ворота, крутиться там на постоялом дворе возле всяких лавочек и забегаловок, и вот так неожиданно мой Акакайос исчез, а вместо него в карету села…
— Здесь занято, нечего ломиться! — грубо отмахнулся я, не сразу узнав Акаду. — О! Так это ты?! — вытаращился я, не веря собственным глазам.
Подумать только, что с женщиной делает платье!..
— Ох, Акада, мне сразу вспомнился лозунг какой-то рекламной кампании: «Ткань продаёт мебель». Или если перефразировать, то получается: «Платье продаёт женщину».
Звонкий получился шлепок. От пощёчины. Ладно, на этот раз хоть заслуженно, а то взяла в привычку лупить меня просто так.