— Я? Нет же! Что ты! — От притворного возмущения задохнулась она, но её шея и грудь покрылись испариной, нагло опровергая ложь, и я нервно облизал губы, едва сдерживаясь, чтобы не облизать и всю девушку с ног до головы. — Ты ошибаешься, Риши. Я совсем не хочу! А вот ты хочешь. И готов лишить нас единственной надежды на побег, не дождавшись нужного дня.
Тут не поспоришь. Желание действительно причиняло физическую боль, хотелось выть от безнадёжности, от осознания того, что Акада права и мне стоит остановиться и подождать этого долбаного полнолуния… Хотелось кричать от наслаждения, потому что её пальцы уже давно плясали огненный танец под моей одеждой. Хотелось большего настолько сильно, что казалось, меня разорвёт.
— Ты сама не убираешь руки. — Я поймал свой взгляд в отражении зеркала: пьяный, затуманенный, ничего не соображающий…
— Я?
— Да, ты… гладишь меня…
Она неохотно вытащила руки из-под моей сорочки и прибрала растрепавшиеся волосы. Её щёки горели; грудь учащённо вздымалась, норовя выпрыгнуть из порванного платья; на шее призывно сигналил пульс, а я зачарованно смотрел на изящные, тонкие запястья, украшенные многочисленными браслетами, и окончательно сходил с ума. Горячая кровь стучала у меня в висках, разливаясь нестерпимым жаром по венам, и стоило Акаде сделать едва заметное, нетерпеливое движение бёдрами, как я понял, что пропал: самоконтроль рассыпался в прах. Я уже ничего не соображал, когда, припав губами к её запястью, почувствовал, как Акада обхватила меня ногами, прижав к себе.
Со стола падали какие-то шкатулки; на пол полетела пудра, поднявшись розовато-белым облаком, туда же отправились расчёски, гребешки, заколки, флаконы, а мои ладони то и дело оставляли отпечатки на запотевшем зеркале…
От наших синхронных и вполне однозначных движений, от её частого и шумного дыхания, от нетерпеливых стонов во время ненасытных, глубоких поцелуев я окончательно распрощался с собственным рассудком и точно не стал бы уже дожидаться никакого полнолуния, если бы не… Юс. Он внезапно вырос в проёме ванной комнаты и своим «кхм-кхм, простите, что помешал» прервал нашу страстную идиллию.
Могу точно сказать, что моё лицо, с которым я повернулся к королю, не демонстрировало ни капли дружественности. И Юс это отлично понял. На его физиономии застыло точно такое же выражение враждебности и ярой антипатии.
Наверное, целую минуту мы сверлили друг друга хищными взглядами. В это время не существовало уже короля и его гостя. Как ни обидно это признавать, но главный инстинкт, как у людей, так и у нефилимов — животный. Очень хотелось схватки. За самку. Кровопролитной такой схватки и чтоб обязательно с летальным королевским исходом. Чтобы я увидел его поверженным, с разорванной глоткой, размозжённой головой, вырванным сердцем и размётанными кишками. Вероятно, он желал подобного и мне.
Когда же Юс скользнул взглядом по разгорячённой Акаде и её обнажённым ногам, обвивавшим моё тело, я не выдержал и прорычал:
— Ты что-то хотел, Юс?
— Ты уже сообщил ей?
— Нет, ещё не успел. Нам как-то не до этого… сейчас.
— Я заметил, — зло сощурился Юс.
Его ноздри трепетали, словно у загнанного жеребца, кулаки сжались, оголённые предплечья украсились жгутами надутых вен.
«Вот урод! Ну давай, только вякни, чтобы я отдал её тебе!» — подумал я, но тут Юс вспомнил о том, что он всё же не животное, а человек, даже больше — король, и медленно, с расстановкой, произнёс:
— Я решил, что военный поход лучше не откладывать. Выдвигаемся через час. Тебя прямо сейчас ждут в оружейной, Риши. Будь добр, оторвись от неё и следуй за мной.
— Что за военный поход такой? — перепугалась Акада. — Мы куда-то уезжаем?
— Не «мы», — поправил её король, разворачиваясь к выходу, — а только твой муж. Ты остаёшься. Бабы в походе нам совершенно не нужны. Риши, я жду!
— Я вернусь через десять дней, — тихо пообещал я, оставляя последний поцелуй на её сочных губах. — У нас нет выбора. Всё осложнилось. Есть ещё один «я», мне нужно всё выяснить.
— Что значит ещё один «ты»? — опешила Акада, судорожно вцепившись в мою растрёпанную одежду.
— Риши! Хватит чмокаться там!
— Я иду, — сквозь зубы отозвался я, отправляясь следом за королём.
Легко ходить по земле, не оставляя следов, но трудно ходить, не касаясь земли
День близился к закату, когда мы остановились отдохнуть в сосновом бору. Впереди раскинулось пшеничное поле — словно желтеющий океан в обрамлении строгих утёсов. Ветер трепал шатры нашего военного лагеря, гонял по полю волны, нещадно пригибая колосья и порой выписывая замысловатые узоры на ярком полотне.