"Где любовь - там угожденье, а где страх - там принужденье" - русская народная мудрость.
"Принужденье" - уже не нужно.
Сейчас она Фросю помоет-подготовит, а я, тем временем, разберусь с этими треснувшими ободьями и отправлюсь побеседовать. Диспут устрою. Литературно-поэтический. Лютни или арфы у меня нет - музыкальный компонент, если и будет представлен, то акапельно.
Интересно: Фрося в самом деле у Кюренберга училась или с ранним Дитмаром фон Айстом пересеклась? Был такой сочинитель в 1170-х. Вот его:
"Что обиды мои, что досада?
Сердце обручем боли свело.
Для души дорогая услада,
Ты надежда моя и тепло.
Мой любимый в далекой дали.
Воротись и печаль утоли!".
В 1164 г. он, молодой и горячий, мог оказаться в Пожони и просвещать русскую невесту мадьярского короля в части немецкого стихосложения.
Я несколько завозился с текучкой. Добрая упряжь ушла в предыдущие обозы. Всё ж спешно, бегом-бегом. А оставшееся ремонтировали, но не всё проверяли.
- Это что?! Это гужи?! Как ты на них ехать собрался?!
- не... ну чё... гожие гужи, крепкие... удержат... мабуть...
- Сща заведу на колокольню, привяжу этими... гожими и оттуда сброшу. Увисишь - поедешь, порвутся - ляжешь. В землю.
До возчиков дошло. Но приказчику, всё едино - лычку долой.
Вот в таком, несколько взъерошенном состоянии, я и направился в баньку.
В предбаннике было тепло, темно и тихо.
Я уловил шелест тканей, лёгкий шум от падения одежд на скрипучий пол, и вновь наступила тишина. Но из недр этой самой тишины донёсся звук, незаметно родившийся в женской груди; сначала он вышел хриплым, а затем очистился, окреп, приобрёл размах, подобно нотам, которые непрерывно повторяет и наращивает соловей, до тех пор пока они не грянут руладой.
Там, в углу, закрытым для меня столом, женщина боролась с переполнявшим её наслаждением, торопя его к завершению и угасанию; сперва это происходило в спокойном ритме, который ускорялся так гармонично и равномерно, что я принялся вторить ему, покачивая головой в том же темпе, столь же безупречном, как и мелодия.
Поразмыслил о романтической награде, которую она преподносит своему молодому любовнику, о почти несдерживаемом наслаждении, о соловьиных стонах - полнозвучных повторяемых одинаковых нотах, стремительно сменяющих друг друга, до тех пор пока их шаткое равновесие не рухнет на пике бурного рыдания...
Мысли и эмоции по поводу сгнивших гужей вполне оставили меня, когда оттуда, из невидимого мне угла, донёсся полный чувства стон и невнятная скороговорка незнакомым женским голосом:
- Господи! Пресвятая Богородица! Что ж ты со мной делаешь...
- Всё.
А вот голос Агнешки, ласковый, успокаивающий, уверенный, полный удовольствия, я узнал. Да и ответ... Когда она задавала такой вопрос - я часто так отвечал.
Мда... Любовник оказался любовницей, да и не молодой вовсе. Но эффект достигнут, стоны - исторгаются.
Заглянул через стол, щёлкнул зиппой. На половичке уютно устроились два переплетённых руками и ногами женских тела. Оседлав ляжки друг друга, они прижимались, гладились и тёрлись. И о сброшенные комом в сторону простыни, от чего и происходил шорох. Верхняя дама, несколько изогнувшись, держала в губах сосок нижней и, вероятно, прикусывала его. Что и вызвало вышеприведённый стон и риторический вопрос.
Нижняя потчевала её соловьиными руладами, отворачивая лицо, и между тем волосы падали ей на лоб, щёки, полузакрытые ясные глаза, неравнодушные к радости своей повелительницы.
А теперь появился какой-то здоровый мужичина, будто бы нарочно призванный сюда, чтобы рассеять атмосферу близости между ними.
Дамы от света задёргались. Растерянно моргали, глядя на огонёк зажигалки, с трудом вспоминая кто они и где находятся. Э-эх, поломал я красавицам удовольствие. В самый... момент. Они принялись неуверенно шевелиться. С задержкой. Достаточной, чтобы я обошёл стол, присел на корточки и чуть прижал спинку верхней.
- Лежи-лежи. Что, Агнешка, нравится? Молоденькая, жаркая да отзывчивая? Продолжайте, девоньки. А я полюбуюсь.
Агнешка мгновение соображала. Потом вспомнила ставшее уже привычным: "делай по слову господина". Моральные сомнения вместе с нормами приличия и почтением к мнению средневекового общества оставили её.
"Да пошли они все!".
Она снова вернулась в исходное состояние: опустила голову и ухватила губами сосок своей партнёрши. Но Фрося, пребывавшая несколько мгновений в ступоре, вдруг принялась возмущенно повизгивать, елозить ногами и пытаться оттолкнуть "старшую товарищу". Пришлось перехватить её руки, вывести за голову, прижать к полу. Она подёргалась, ощутила безуспешность своих попыток освободиться и скривилась, собираясь заплакать.